Юрий стоял у парапета и смотрел на водоросли, щупальцами спрутов скользившие по гранитным камням причальной стенки.

— Здравствуйте, господин поручик.

Муравьев вздрогнул и обернулся в изумлении.

Барановский, напротив, смотрел, будто ничего необычного не произошло.

— Вы удивлены. Это естественно. А я нет. Я знал о вашем возвращении.

Юрий даже не нашелся, как обратиться к Барановскому. Не величать же его, в свою очередь, господин подполковник!

— Это в самом деле вы?

— Понимаю. Я разочаровал вас. Обещал сражаться под Парижем, в Америке, а сам здесь… Что поделаешь… Судьба странная штука. Спасла вас от красноармейской пули, а меня свалила в тифу, чтобы мы снова встретились.

— Как вы узнали, что я здесь?

— Это просто. От вашего квартиранта, господина Воздвиженского. Но как вам удалось избежать смерти?

— Косвенно я обязан вам. Пока за вами гнались, подъехал какой-то высший чин и заявил, что расстреливать пленных в Красной Армии строго запрещено.

— Вы не представляете, как я рад. Поверить не мог. К глубокому сожалению, я не мог прийти к вам в дом.

— Вы… нелегал?

— Можно сказать и так. Хотя и не сменил фамилии. Но, если наше знакомство вас компрометирует…

— О чем вы говорите!

— Я не сомневался. Мы можем немного побеседовать?

— Конечно. Это такая встреча!..

— Спасибо, Юра. Тогда поднимемся. Наверху не так многолюдно.

Они подошли к каменной лестнице, тянувшейся по склону вверх, в город, и начали не спеша подниматься по истертым плитам-ступеням.

— Однажды я видел мельком вашу невесту. Конечно, она не узнала меня в этом шутовском облачении, да и вряд ли запомнила с того дня, когда я занес ей ваши стихи и часы… Но я видел ее и, надеюсь, она и ребенок в добром здравии?

— Как раз о них я думал там, внизу, когда вы окликнули меня. Таня здорова, а наш мальчик умер.

— Это большое горе.

— Оно не случилось бы, одержи мы победу. А вы, простите, не отказались от борьбы? Впрочем, я понимаю, это нескромный вопрос.

— Что же нескромного в том, если офицер спросит у офицера, верен ли он присяге. Я верен. А вы? Считаете ли вы себя по-прежнему офицером?

Юрий заколебался.

Они остановились передохнуть на одной из лестничный, площадок, и Барановский молча ждал ответа.

— Я по-прежнему не приемлю большевизма, но и белое движение себя исчерпало.

— Что же остается?

— Вечен один народ.

Они снова двинулись вверх.

— Вы, кажется, за Советы без коммунистов? Забавный довольно лозунг. Вроде — за дырку без бублика. И вы верите в это пустое место, в эту химеру?

— Но вы же готовы отдать жизнь за свои убеждения?

— Моя борьба реальна. Но я искал вас не для того, конечно, чтобы погрузиться в очередной бессмысленный русский спор. Где вы видите борющийся народ?

— Кронштадт. В Тамбовской губернии…

— Ах, Юра! Оставьте. Есть такая вульгарная пословица: «Хохол взад умен», — Сначала любимый вами народ захватил для большевиков власть, потом поколотил и изгнал нас, а теперь схватился за голову. Поздно. Все эти братишки-матросики, болтуны-эсеры с бомбами, мужичье, прижатое налогами, — это всего лишь глина истории, а не движущая сила. Их ум, как эти солнечные часы. — Барановский показал на столбик с медным треугольником наверху. — Когда небо затягивают тучи и грохочет гроза, они слепы, и доверять им глупо.

— Всякое сравнение хромает.