— Всякое сравнение хромает.

— Вы интеллигент, Юра. И не понимаете народа. А я из рода тысячелетних крепостников. Я лучше знаю это рабское племя, которое мы в муках совести возвели на пьедестал и сделали из него идола. Или, вернее, идолище поганое.

— Я согласен, что народ темен и развивается медленно, но он бунтарь по природе. Он взбунтовался против нас, теперь он восстал на новых господ. Пусть с опозданием, пусть стихийно… Недавно я оказался в поезде, который подвергся нападению…

— То есть ограблению?

— Разве отнимать жизнь гуманнее, чем отбирать кошелек?

Барановский рассмеялся, облокотившись на столбик солнечных часов.

— Юра! Российское краснобайство неистребимо. Его не выгрызли из вас даже вши в окопах. Да, мне много раз случалось убивать, но никогда грабить. Простите великодушно, так воспитан, предпочитаю восьмую заповедь шестой.

— Но тот, кто организовал нападение, не был краснобаем.

— Я что-то слышал об этой личности. Кажется, его кличка Техник?

— Да. И я его хорошо знаю.

— Вот как?

Барановский спросил очень серьезно.

— Мы были приятелями в свое время. Когда я учился в гимназии. А он в реальном училище.

— И вы узнали его?.

— Он меня тоже.

— И мило поболтали, пока он экспроприировал вашу нетрудовую собственность?

— У меня был только браунинг. Он вернул его.

— Да… Пушкин бы сказал: «И невзначай проселочной дорогой мы встретились и братски обнялись».

— Нет. Мы не обнимались. Мы сделали вид, что не знаем друг друга. Я понял, что он так хочет. Но он намекнул, что мы можем встретиться.

— Зачем?

— Может быть, он хочет привлечь меня в свой отряд. Ведь у меня был пистолет.

— Как вам удалось сохранить оружие?

— Я выменял браунинг на пайковое пшено.

— Офицерское оружие — на пшено! О времена… Так что же представляет из себя ваш Дубровский?

— В свое время я считал его оригиналом.

— Видимо, вы не ошиблись.

Барановский произнес это с иронией, и Юрий тут же возразил:

— Он не бандит в вашем понимании. Я видел — он настоящий вожак, а его люди верят ему и идут за ним.

— Обшаривая селянские торбы?

— Простите, но я обязан возразить вам. Когда мы шли в бой, мы чтили только мертвых. Не говорю уже о государе… Но наши кумиры — Корнилов, Марков, Дроздовский, — прежде чем стать кумирами, должны были сложить головы. Живые же вожди были нелюбимы. Вспомните анекдоты о Шкуро, грязные сплетни о Мамонтове, да и о главнокомандующем сплошь и рядом говорили непочтительно. Эта желчь разъедала нас. А народ любит своих вождей. Он поет песни о разбойнике Стеньке. А притягательность Пугачева? А красные мифы о Буденном? Даже Троцкий — «вождь мировой революции». А ведь он, как говорят, в Херсоне или в Николаеве в редакции шубу украл.

— Ну, я думаю, это в Осваге выдумали. А всерьез, Троцкий — вспышкопускатель. Не зря же его в дни нашего наступления заменили Каменевым, царским генералом.

— Разумеется, народ его отринет.

— Предпочтет Техника?

Теперь уже Барановский сознательно подчеркивал неприязнь к Технику.

— Так далеко я не захожу.

— Однако старое знакомство собираетесь восстанавливать?

— Он дал понять, что хотел бы повидаться со мной, и намекнул, где это можно сделать.