Человек в солдатской папахе, весь в крови, широко открыв рот, ловит воздух.

Его добивают штыком:

— Подыхай, сволочь!

Внезапно кто-то хватает Юрия за рукав.

Он оборачивается, готовый убить. Но это сестра милосердия, в шинели с погонами.

— Поручик! Поручик! Князь…

Юрий не сразу понял, что она просит помощи.

Красивый князь лежал навзничь, левая рука откинута, на бледное лицо ложились и уже не таяли снежинки. Снег теперь шел мелкий и колючий.

— Куда его?..

Сестра наклонилась.

— Не могу найти. Нигде нет крови.

Бой тем временем перекинулся на станичные улицы.

Кто-то подвел коня, подняли и неловко уложили тело поперек седла и повели коня под уздцы…

— Это были вы? — спросил Юрий.

— Да, — ответила Софи. — Но больше я вас не видела.

— На другой день я был ранен и остался до выздоровления у местных жителей.

— А ваша жена ждала в то время ребенка?

— Нет. Позже.

— Но вы уже любили ее?

— Еще гимназистом.

— И были, конечно, счастливы! Сладкий сон. Розовые мечты. Грезы…

Он не должен был возражать, но что-то толкнуло, и Юрий сказал:

— Нет, я много мучился.

— Она не любила вас?

— Любила. Я думаю. Но она очень дорожила своей независимостью. Может быть, потому, что она из простой семьи. Они всегда подозрительны. Короче, происходила какая-то ужасная борьба двух самолюбий…

С женской проницательностью Софи спросила:

— А сейчас?

Он, заколебался.

— Сейчас другое. Нас связало горе.

Однако подлинного горя он не чувствует.

Софи заметила эту неуверенность, но не воспользовалась ею, а может быть, и воспользовалась, не давая себе отчета. Она положила руку ему на локоть.

— Храните свои чувства. У вас еще будут дети. Вы счастливее меня.

— Вы одиноки?

— Я вдова.

— Он погиб?

— Покончил с собой в Екатеринодаре.

Юрий коснулся ее руки, но Софи тут же отняла ее.

— Не нужно меня жалеть.

— Это не жалость. Вы достойны любви и полюбите.

Софи покачала головой:

— Зачем? Я живу другим. У нас общий долг — отомстить тем, кто отнял самых родных нам людей.

— Да. Да, вы правы.

— Вот видите. Мы знаем достаточно друг о друге. И, надеюсь, понимаем друг друга.

— Несомненно.

Но чувствовали они уже нечто большее.

— Я рад был узнать вас ближе. Знаете, я плохой актер. Но теперь мне будет легче.

— Сыграть свою роль?

— Что вы! Само слово «играть» кажется мне оскорбительным в наших отношениях.

Ей понравились его слова, но она сказала:

— Меня не может оскорбить ничто, если это на пользу нашему делу.

— Как это ужасно!

— Милый Юра! Мы не имеем права быть щепетильными. Мы должны стать жестокими и мудрыми. И, если надо, уметь и притвориться, и обмануть. Мы должны стать коварнее наших врагов.

— Но что же мы тогда станем защищать? Принципы или привилегии? Нет, мы должны быть выше их.

— А если душа вытоптана? Если в ней не осталось ничего, кроме зла? Может быть, это и ужасно, но я могу только мстить. И за это тоже надо мстить. За обескровленную, погасшую душу… И все-таки храните себя. Для вашей жены, для ваших будущих детей. Жизнь не кончится на нас. Мы уйдем, приняв муки, но, прежде чем уйти, мы должны сделать все, чтобы возродиться в памяти потомков.