Шли почти раздавленные, но верили: идут путем славным, пусть даже на Голгофу, за поруганную Россию. Потом годы кровопролитной войны, временные, опьяняющие успехи и горькое похмелье, и главный итог — Россия выбрала другой путь, они не нужны. Не зря крикнул тогда неведомый человек: «Заждались вас, товарищи!» Юрий эти слова навсегда запомнил, но принять никогда не мог. Даже сейчас. Но куда зовет его сейчас Барановский?..

— …Я очень рад, что вы без промедления откликнулись на мою просьбу зайти.

— Как же я мог поступить иначе? Ведь мы согласились, что находимся по одну сторону баррикад.

— Это главное, — поднялся Барановский. — Не нужно путать разногласия и принципы.

— Мой принцип — неприятие большевизма. Я не верю в его вечность.

— Принципы у нас общие. Однако слово «вечность» звучит грустно.

— Вы сами говорили о длительной борьбе.

— Да. О борьбе. Я много думаю о силах, которые свергнут это чудовище. И чем больше думаю, тем ближе подхожу к выводу, что в подобной борьбе главное — результат. Теперь мне кажется, мы были слишком щепетильны, пренебрегая некоторыми потенциальными союзниками. Сейчас меня не смутил бы союз с самим князем тьмы.

— Когда-то, Алексей Александрович, вы сказали, что бог отступился от России. А что, если и сатана?..

— Есть еще мелкие черти, — заметила Софи, сидевшая в стороне на стуле очень прямо, подобравшись и сжав колени.

— Где они?

— Например, ваш друг Техник.

— Соня! — остановил Барановский. — Поручик считает Техника народным вожаком.

— А господин подполковник брезгует такими союзниками.

— Я вынужден извиниться, Юрий. Во время нашего разговора я должен был прежде всего выяснить ваши нынешние взгляды…

— Мои взгляды! Когда мы шли по Кубани, я не участвовал ни в одном расстреле. А они поставили меня к стенке. Но я бы забыл и это, если бы мой сын не умер.

— Ваш сын?

Юрий обернулся к Софи и сразу заметил, как изменилась ее поза, смягчилась, будто она приняла на себя часть его тяготы.

— Да. Женщина, которая стала моей женой перед богом, была вынуждена скрываться… и наш ребенок умер.

— А ваша жена? Она здесь?

— Она здесь.

— Алексей Александрович! — Софи повернулась к Барановскому. — Мы не имеем права предложить Юрию… это.

Барановский помолчал, потом сказал твердо:

— Напротив. Он поймет и сделает.

— Что? — спросил Юрий.

— Вы должны жениться.

— Вы шутите, господин подполковник?

— Я бы никогда не посмел. Речь идет, разумеется, о браке фиктивном. Но это очень серьезно.

— Я могу получить необходимые разъяснения?

— Конечно. По понятным вам соображениям я не был с вами до конца откровенен. Еще раз прошу извинить меня. Я солдат и не принадлежу себе полностью. Но теперь я могу сказать, что наши разногласия не столь уж велики. Я готов согласиться с вами: возникают новые формы борьбы, расширяется ее база. Но для борьбы нужны средства. Существует план, как овладеть ценностями, которые хранятся в городском банке.

Юрий чуть нахмурился, и Барановский заметил это.

— Вы против экспроприации? Я вас понимаю. Мне и самому претит это слово. Вы знаете. Не терзайтесь сомнениями. Мы возьмем только то, что было награблено большевиками, так называемые конфискованные у буржуазии ценности. Возьмем на правое дело.