Они выехали на третий день рождества. Муравьев и еще шесть офицеров. С солдатскими документами, в солдатских шинелях, с солдатскими вещмешками.

На пути, который показался бесконечным, — непрерывно облавы, проверки, обыски. Особенно по ночам.

— Документы предъявите! У кого есть оружие — сдать!

Юрий, закрыв глаза, притворяется спящим, беззвучно шепчет молитву.

— Чей мешок?

Он не отвечает.

Кто-то с винтовкой трясет за плечо.

— Твой, товарищ? Развяжи.

Юрий «просыпается», развязывает.

— А документы есть?

— Есть.

— Ну, ладно.

Еще раз обошлось.

Линию, разделяющую противоборствующие силы, проехали без помех. Фронта еще не было.

В Ростове сначала все показалось иным, как пробуждение после дурного сна.

По главной улице, Садовой, шагает отряд людей в погонах. Поют не лихо, но стройно:

Но это лишь первое, обманчивое впечатление. Ясность внес Барановский. Обняв Юрия, сказал:

— Как вы вовремя. Еще несколько дней, и могли бы не поспеть.

— Неужели так плохо?

— Город обречен. Красные охватывают полукольцом.

— А мы?

— Я только что с позиций. Удержать нет сил.

— Что же с нами будет?

— Сейчас в штаб.

Штаб Добровольческой армии в особняке знаменитейшего на юге миллионера Парамонова.

По залу с колоннами, где недавно еще танцевали, нервно шагает вперед и назад худой генерал Марков.

В приемной Корнилова застыл неподвижно конвойный текинец. Кабинет маленький — письменный стол и два кресла.

Корнилов в штатском потертом костюме, черном в полоску, в брюках, заправленных в солдатские сапоги, бледный, короткие волосы с сильной проседью. С Барановским здоровается за руку.

— Рассказывайте, подполковник.

Барановский докладывает подробно, не забыв упомянуть, что видел трупы убитых офицеров, погруженные на открытые платформы, под дождем с мокрым снегом.

У Корнилова, подавленно слушавшего доклад, блеснули маленькие черные глаза.

— На платформах? В такую погоду?

Остальное он знал и сам.

У Юрия спросил коротко:

— Хотите быть с нами? В такой час?

— Так точно, ваше высокопревосходительство!

— Спасибо.

Когда вышли, Барановский сжал ему руки:

— Поздравляю. Теперь вы корниловец!

Так позвал он Юрия зимой семнадцатого, и тот пошел. Сначала буквально пешим строем.

Через несколько дней вечером, когда замерли улицы, офицерские отряды, оставляя город, двинулись в поход, который позже окрестили ледяным. Уходили тайно, запрещено было отбивать ногу, разговаривать.

Вдруг из темной подворотни чей-то голос окликнул проходящих:

— Это кто идет?

В ответ согласно приказу полное молчание.

Спросивший понял его по-своему.

— Заждались вас, товарищи!

Сбился с ноги идущий рядом с Юрием штабс-капитан Воронцов. Скрипнул зубами в ярости. Но шаг выправил. Еще вчера за крик на улице «пришел вам конец, буржуи!» какого-то плохо одетого человека расстреляли на месте, даже имени не спросили, но сегодня приказ молчать.