— Что вам нужно?

Он все-таки дотянулся до нагана, но было уже поздно.

— Твоей смерти, изменник!

Жена не спала. Она слышала. Бросилась к окну и сначала увидела, как из черной тени сверкнул огонь. Наум сделал шаг вперед. Она еще успела подумать: не попал! Но трудно было промахнуться, стреляя с нескольких шагов в хорошо освещенного человека. Наум умирал быстро — две-три секунды. Падая, он был уже мертв.

Сажень слышал отчаянный крик жены. Но это его не тронуло. Его совесть была чиста. Он быстро сделал несколько шагов и свернул в подворотню проходного двора. Вышел на соседнюю улицу, завернул за угол и через несколько минут без стука отворил незапертую дверь.

Двое, сидевшие в неосвещенной комнате, поднялись навстречу.

— Как?

— Привел в исполнение.

На Саженя навалился приступ кашля.

В темноте забулькало.

— Возьми.

В протянутую руку сунули стакан. Глуша кашель, Сажень выпил водку большими глотками. Взял горбушку, натертую чесноком, откусил.

— Теперь они будут знать…

Еще разлили, и Бессмертный из темноты сказал весело:

— Со святыми упокой Рабиновича с женой!

* * *

Барановский сидел на клеенчатой больничной кушетке в крошечной комнатушке, которую занимал при медицинском факультете.

Кроме него, в комнате было еще двое — Софи и Юрий Муравьев.

— Юра, мне кажется, прошлый раз, на набережной, мы расстались с чувством некоторого недоверия, и я очень рад, что сегодня вы без промедления откликнулись на мою просьбу зайти…

Просьбу передал Воздвиженский. Она несколько удивила Юрия, потому что именно подполковник, по мнению Юрия, имел больше оснований к недоверию. Но как бы ни расходились их нынешние взгляды, Барановский оставался для поручика его первым боевым командиром, еще на румынском фронте…

Осенью семнадцатого года их полк отошел с передовой, где наступило затишье, и стоял в Бессарабии.

С каждым днем и часом страна и армия втягивались в революционный водоворот, но здесь было еще сравнительно тихо. Юрию нравилась Бессарабия в золотых, красных, а кое-где и зеленых, почти летних, красках, нравились красивые крестьяне в узорчатых безрукавках, белые хаты, убранные самоткаными коврами. По утрам, раздетый до пояса, выбегал он в сливовый сад, растирал лицо и грудь ледяной колодезной водой и радовался восходящему солнцу, синему небу удивительной чистоты, воздуху, наполняющему тело бодростью.

Юрий отдыхал от орудийной пальбы, от людей в окровавленных бинтах, от глинистых осыпей окопных брустверов, даже от изнурившей, оставшейся за тысячу верст любви отдыхал. Ему было хорошо…

А рядом, у древней церквушки на сельской площади, вооруженные, как на фронте, солдаты в расстегнутых шинелях выкрикивали, столпившись:

— Мир без аннексий и контрибуций!

— Долой войну!

— Смерть буржуазии!

Юрия мало волновали эти сходки. Он ждал Учредительного собрания, которое разрешит все споры и скажет миру свое, русское слово свободы и любви к ближнему.

Но вот однажды во двор вошел Барановский, бледный, застегнутый на все пуговицы, в надвинутой на лоб фуражке.

— Что-то случилось, господин подполковник?

— Случилось то, что не могло не случиться.

Он протянул телеграфный бланк:

«Имение разграблено. Проси отпуск. Отец».

— Какая дикость, господин подполковник!

Отпуск дали, и Барановский уехал.

Потом было двадцать пятое октября.

Юрий в растерянности ждал дальнейших событий.

Кажется, за неделю до рождества он получил письмо от Барановского.

«Пишу с дороги. Кругом меня все серо, с потолка висят ноги, руки… Лежат на полу, в проходах.