— Да не вовремя этот Пряхин забузил! Он бы нам сейчас вот так полезен был!..

Третьяков провел по горлу ребром ладони.

— Теперь уже лишь бы не опасен. С его-то мутью в голове, — заметил Миндлин.

— Ладно. Значит, у него есть сестра, бывшая гимназистка. У той — жених, бывший офицер. И приятель Техника.

— Даже почитатель.

— Но пока не в банде?

— Вот именно — пока.

— А ты думаешь, Техник Шумова и офицера в банду затягивал?

— Куда ж еще?

— В банде у него другой народ. Тут что-то еще…

— Последнее время эта сволочь потеряла всякое чувство реального. Грозятся открыто. Подбрасывают листки на базарах — власть, дескать, наша…

— Читал: «Перебьем чекистов…» Вот эта наглость меня и настораживает.

— Техник фактически в открытую пьянствует по кабакам. Вербует людей…

— Вербует. Но нужно узнать, для чего.

— Значит, брать его пока не будем?

— Пока Шумов не собрал все об их замыслах, ни в коем случае.

— Я понимаю, взять Техника сейчас — значит демаскировать Шумова, но и позволять им подрывать наш авторитет…

— Не подорвут.

— Врагов слишком много.

— Ну, если б слишком было, мы бы уже тут не сидели.

Третьяков откинул на спинку стула свое крупное тело.

— Однако контрреволюция еще имеет резервы.

— Имеет. Ограниченные. Недобитки, в основном.

— А новый частник?

— Самойлович? Который тебя в детстве по головке гладил?

— Представляю, с какой радостью он свернул бы мне сейчас эту головку.

— Не исключено. Политические его симпатии понятны, а вот конкретные связи с врагами…

— Такой в шкурных интересах и с Техником свяжется.

Третьяков взглянул на часы:

— Поздновато, однако. Но что поделаешь, у каждого своя забота — им связывать, запутывать, нам распутывать. На сегодня задача ясна?

Задача была ясна. Она определилась не сегодня и всегда была трудна. Сегодня были только свои дополнительные особенности: узнать, выяснить, уточнить, принять меры, ликвидировать — все это почти полностью, до предела занимало время и мозг, а дома между тем болел, задыхаясь в кашле, горел в жару, а может быть, и сгорал ребенок, маленький и единственный сынишка.

Когда Наум заполночь вошел в свою комнату, у кроватки сидел Гросман. Сердце сжалось: неужели совсем плохо?

Доктор понял его состояние и сразу же сказал, вставая:

— Кризис позади. Он спит.

Мальчик действительно спал. Ослабевший, исхудавший, едва видный под простынкой.

На табурете рядом стояли медицинские банки, скипидарная растирка.

— Спасибо, доктор.

Гросман поклонился и надел старый пиджак, который повесил на спинку стула.

— Ваша жена знает, что нужно делать. А я пойду.

— Я провожу вас.

— Не стоит.

— Я все-таки провожу. Очень поздно.

Доктор взял маленький саквояж, и они вышли.

Стояла очень светлая ночь, какие бывают в ясное полнолуние. В голубом потоке света тени казались особенно черными и четкими. Тени домов стлались полотнищами, будто на какой-то огромной веревке вывесили гигантские простыни и наволочки. Зато деревья отражались причудливыми арабесками. Ступать по ним невольно хотелось с осторожностью, чтобы не повредить хрупкие узоры ветвей. Длинноногий Наум их перешагивал, невысокий доктор старался обойти.

— Вам нужно беречь вашего мальчика.