Я осторожно, как музейный экспонат, взял бумажку. На ней действительно было написано: «Алма-Ата, Главпочтамт. До востребования. Селиверстовой О. Д. (для Лебедева В. Д.)». Почерк был мелкий, аккуратный.

Вытащив из кармана блокнот, я печатными буквами переписал этот, с позволения сказать, адрес на отдельный листок. Листок протянул Софье Павловне, а оригинал припрятал. Пусть лучше хранится у меня. Плохонькая, да улика.

— Ладно, — произнес я, стараясь не слишком выказывать хозяйке своей досады столь ничтожным результатом переговоров. — Спасибо вам за помощь. Вы сообщили мне очень ценные сведения.

Мадам Полякова засмущалась, но потом спохватилась. С большим запозданием она вспомнила, что с КГБ следует держать ухо востро.

— А чего это вы Ольгушу с Валей ищете? — с тревогой осведомилась она. — Уж не случилось ли, часом, с ними чего-нибудь?

Я придал своей физиономии строго официальное выражение.

— Потому и ищем, чтобы не случилось, — авторитетно заверил я. Кстати, это было чистейшей правдой. Во всяком случае, по отношению к Лебедеву. Я искренне надеялся отыскать его раньше, чем это сумеют сделать другие. Кто-то вроде блондинчика с рукастым.

Моя туманная формулировка вполне устроила Софью Павловну.

— Ну, и слава Богу, — певуче проговорила она. — Хорошие ведь люди, что Ольга, что Валентин. Только, жаль, невезучие. И сынок их, Юраша, сгорел совсем молоденьким…

Я сочувственно кивнул. Из разговора с Селиверстовым-мавзолейщиком я уже знал, что сын Ольги Денисовны умер рано. И, по убеждению хранителя мумии, произошло это вследствие недостатка отцовской заботы.

— …И внучок их, Петруша, сиротинушка, пошел по кривой дорожке…

На секунду я оторопел. Ни о каком внуке, тем более выбравшем кривую дорожку, я и понятия не имел. До сих пор я был убежден, что сын Ольги Денисовны и Валентина Дмитриевича ушел из жизни в том нежном возрасте, когда еще трудно завести своих детей.

— Постойте-ка, Софья Павловна, — я попытался собраться с мыслями. Появление внука придавало всей истории новый поворот. — Какой еще Петруша? Разве этот Юраша не умер молодым?

Мадам Полякова всплеснула руками:

— Ой, батюшки, заговорилась я! Просила ведь меня Ольгушка, умоляла: о внуке — ни слова! Совсем забыла, голова дырявая…

— О внуке — ни слова! — важно надувая щечки, повторила, как магическое заклинание, Санька. И, передразнивая кого-то, унылым свистящим шепотом зашелестела, набирая темп: — Никому не говори, Софа, никому не говори, Софа, никому-никому-никому-никому-никому…

— Заткнись, паршивка! — крикнула мадам Полякова и попыталась по привычке заткнуть Саньку подзатыльником. Однако девчонка уже была начеку, и потому легко увернулась от материнской ладони, вскочила на стол, затем перемахнула на кухонный шкаф. Оттуда эта обезьянка важно произнесла все тем же шепотом, с легким завыванием в голосе:

— Вопрос жизни и смерти!

Вслед за этим Санька сбросила со шкафа запыленную жестяную миску, которая со свистом пронеслась над нашими головами и улетела в кухню номер один. Звон и грохот подтвердил прицельность попадания. Совершив эту диверсию, мартышка Санька ускакала. Подпольщики в книгах про гражданскую войну, насколько я помню, уходили к Котовскому огородами. Санька же удирала исключительно шкафами. С одного на другой, с другого на третий. И — на волю, в пампасы!

— Вот я тебе ухи-то надеру! — запоздало крикнула вслед Тарзанке донельзя огорченная Софья Павловна. Но угрозы ее могли услышать теперь только кухонные шкафы да я.

Когда вопли и грохот кастрюль стихли, я сказал:

— Значит, внука их зовут Петром.