В этом месте мозги мои, лишенные необходимого минимума информации, заработали вхолостую, и я поспешил оставить пока в стороне вопрос «почему?» и вернуться к вопросу «где?».

Внук Петруша на ВДНХ, рядом с мухинским памятником.

Внук Петруша, который занимается бизнесом.

Внук Петруша по фамилии Селиверстов — не Лебедев! — о котором мало кто знает, да и бабка Ольга не зря ведь заклинала мадам Полякову молчать. «Вопрос жизни и смерти». М-да, нашли кому доверить.

Может ли внук-бизнесмен дать убежище единокровному дедке, которого, между прочим, искать станут где-нибудь за пределами Москвы?

Может, сказал я сам себе.

И тут мы приехали.

Я вошел в холл гостиницы «Братислава», приблизился к стойке и попросил у женщины-портье ключ. Ключница зашарила по ящичкам, потом переспросила номер и в конце концов пришла к логическому выводу:

— А ключа нет. Наверное, взяли уже.

Вот и Юлий, печально подумал я, шагая к лифту. Прилетел все-таки, сизый голубок. Воспользовался, значит, услугами «Аэрофлота». Сейчас начнется…

И, действительно, началось. Только не то, о чем я думал.

— Привет, — сказал я, открывая дверь номера и примеряя на лице самую мерзкую из своих официальных улыбочек. — Как…

Я хотел спросить «Как долетели?», но осекся. Человек, сидящий в кресле напротив входной двери, был кем угодно, только не напарничком Юлием. И ствол пистолета с глушителем, направленный мне прямо в голову, означал всякое отсутствие добрых намерений со стороны пришельца.

— Не ожидал меня? — с усмешкой поинтересовался гость. — А я вот тебя, как видишь, ожидал.

РЕТРОСПЕКТИВА-7

2 марта 1953 года Подмосковье

Румяная упитанная девочка лет десяти кормила из соски козленка. Козленок был маленький и щуплый. Он покорно тянул молоко, воображая, очевидно, что существо в голубеньком ситцевом платье и ярко-красном пионерском галстуке — и есть его козлиная мама. Кормление проходило на лесной опушке на фоне елок. Где-то за елками всходило солнце.

— Хорошая картина, — одобрительно сказал Маленков. — И тема важная, и нарисовано неплохо. Смотрите, на елках прямо все иголочки видны. Это за один день не нарисуешь, и за два тоже. Не меньше недели потребуется. Я-то знаю, у меня у самого свояк художник.

Каганович, набычившись, уставился на картинку. Он был сильно близорук, но даже под пыткой не согласился бы носить очки. Еврей, да еще и в очках — это был бы явный перебор. Надо было выбирать одно из двух, и Каганович предпочел оставить себе то, что он так и так не смог бы изменить.

— Да-а, — глубокомысленно протянул он наконец, мучительно щурясь, однако из принципа не желая подходить совсем близко. — С точки зрения идейности все в порядке. И Мамлакат как живая…

Маленков снисходительно улыбнулся:

— Сам ты Мамлакат, Лазарь! Здесь девочка беленькая, а та была темненькая, узбечка. И лес какой вокруг, посмотри. Типичная средняя полоса России. Воронеж или там Курск.

Каганович еще больше сощурился, впиваясь глазами в картинку.

— А кто же это, если не Мамлакат? — с подозрением спросил он у Маленкова. — Что-то ты крутишь, Георгий. Я ведь не дурак какой. Сам все прекрасно вижу, и девчонку, и козла. А если ты такой гра-а-мот-ный, скажи, как зовут.

— Кого зовут, козла? — хмыкнул Маленков.

— Не козла, а девку! — раздраженно ответил Каганович.