— Не козла, а девку! — раздраженно ответил Каганович. — Шутник хренов.

— Откуда я знаю, как ее зовут? — пожал плечами Маленков. — Какая-нибудь Катя Иванова из колхоза «Заветы Ильича».

— А не знаешь, так и молчи, — отрубил Каганович. — Если каждый меня будет учить…

— Кто здесь говорит о козлах и девках? — вмешался в разговор Хрущев, подходя к спорщикам. — Опять ты, Лазарь?

— Он, он, кто же еще? — моментально произнес Маленков, коварно улыбаясь. — Ему, Никита, вот эта девчонка очень приглянулась. Седина в бороду, а бес в ребро. Хочу, говорит, себе такую — и баста!

От такой неожиданной подлости Каганович опешил и даже не нашелся, что сказать. Тем временем Хрущев с любопытством стал разглядывать картинку.

— Мелковата девчонка, — разочарованно проговорил он. — Совсем еще пацанка. Не понимаю я тебя, Лазарь, честное слово.

— Вот и я не понимаю, — . с фальшивой грустью поддакнул Маленков. — Ладно бы взрослая баба была, а то — малявка, школьница. Я раньше не замечал за нашим Лазарем…

Каганович мрачно сплюнул на пол и сосредоточенно растер плевок подошвой сапога по желтому вощеному паркету.

— Ты его больше слушай, Никита, — с обидой буркнул он. — Что ты, Георгия не знаешь? Он вечно все перевернет да переиначит. Я ему сказал только насчет всей картины, что в смысле идейности все правильно.

Хрущев оглядел еще раз пионерку, козленка и елки.

— По поводу идейности спорить не буду, Лазарь, — заметил он. — Но вообще-то картина так себе. Этот дохлый козлик все равно не жилец, и выкармливать его — только зря время тратить. У нас на Украине таких сразу отправляли на убой. А на развод оставляли только самых крепких. Потому и животноводство у нас было на уровне.

— Погоди, Никита, — сказал Маленков. — Давай разберемся. Что, если здесь нарисован не колхозный козленок, а личный? Может ведь такое быть?

— Может, — подумав, кивнул Хрущев. — Но тогда в смысле идейности выходит непорядок. Получается, что пионерка вместо того, чтобы ухаживать за колхозной скотиной, откармливает своего индивидуального козла. Подкулачница, выходит…

— М-да, оплошал ты, Лазарь Моисеевич, — сурово подытожил Маленков. — Неправильно тут с идейностью, оказывается. Откуда картинка вырезана, из «Огонька»? Надо разобраться с Сурковым насчет линии журнала. Поощрять кулаков — это, товарищи, никуда не годится…

— Что ты мелешь, Георгий? — злобно перебил его Каганович. — Из-за какого-то козла хочешь малолетку в Сибирь законопатить? Может, это вообще постороннее животное, художник, может, его просто для красоты изобразил рядом с Мамлакат?

— Не горячись, Лазарь, — успокойся…

Не теряя времени, он стал отколупывать канцелярские кнопки, которые удерживали на стене глянцевую вырезку из «Огонька». Кнопки, однако, были вогнаны в дерево на совесть и никак не, желали вылезать. Маленков уже вознамерился просто сорвать опасную картинку, наплевав на кнопки, но тут был вдруг остановлен подоспевшим Микояном.

— Ты что делаешь, Георгий? — возмутился он. — Зачем безобразие наводишь? Висела себе картина — и пусть висит.

— Вот и я к тому же! — обрадовался внезапной поддержке Каганович. — Пристали, понимаешь, к школьнице: чей козел да чей козел? А между прочим, картина не нами здесь повешена.

— Ладно, пусть остается, — не стал спорить Хрущев.