Это было первое подобие семейной жизни, которое он познал; Ник чувствовал, что крепко привязался к Гизелле. Она старалась радовать его, была страстной в постели и отлично готовила.

— Сегодня, amante, — прошептала она ему на ухо, — я приготовила для тебя нечто особенное.

С чувственным блеском в темных глазах она взяла его за руку и повела к столу, где над глиняными горшками и тарелками поднимался пар. Стол был маленьким, подобранным на свалке; Ник починил сломанную ножку. Девушке удалось сделать хижину уютной — она закрыла пол и стены домоткаными коврами, посадила цветы в бутыли из тыквы. Даже сломанным ставням нашлось применение — из них вышла ширма, за которой они спали на соломенном тюфяке.

Сделав изящный реверанс, девушка с гордостью показала ему каждое блюдо — фасоль, рис, вареную тыкву и большой кусок говядины, которую она поджарила с луком и перцем. Их обычная трапеза состояла из лепешек и фасоли, иногда из риса и перца, но мясо, тем более говядину, они ели редко.

— Где ты взяла деньги на все это, Гизелла? — удивленно спросил он. — Ты прекрасно кормишь меня на те деньги, которые я даю тебе, но я знаю, что ты не волшебница…

Пожав плечами, она откинула назад прядь блестящих черных волос и ответила небрежным тоном:

— Я кое-что продала. Ты сказал, что соскучился по говядине с отцовского ранчо, si? Ты ведь говорил это, amante?

— Да, говорил, но не имел в виду, что ты должна доставать для меня говядину. О chica, я не думал, что ты решишься на это.

— Значит… — Она посмотрела на него с обидой и страхом в своих больших глазах. — Значит, ты не рад?

— Конечно, рад, но тебе не следовало это делать. Мы смогли бы потратить эти деньги на что-то другое. Найти в Матаморосе корову сейчас труднее, чем золото. Господи, chica, не плачь. Я действительно рад. Я просто не могу поверить, что ты предприняла такие усилия ради меня…

Обняв девушку, он стер губами слезы с ее лица, успокоил и сказал, что она сделала его счастливым, приготовив такую замечательную еду; он насладится каждым кусочком, если только она разделит с ним трапезу… Гизелла была тонкой, как тростинка; Ник знал, что она недоедает, чтобы ему досталось побольше.

— Я никогда не бываю очень голодна, — прошептала Гизелла, увлажняя слезами его шею и воротник, — я лишь хотела тебя порадовать, amante…

— Ты порадовала меня, amada mia, очень порадовала, — тихо произнес он, и она начала расстегивать его рубашку. Он повернул ее голову, поднял пальцем подбородок и одарил долгим, страстным поцелуем, ощущая вкус соленых слез. — Не плачь, малышка, — прошептал Ник. Обняв Гизеллу, он положил ладонь ей на голову и прижал лицо девушки к своей груди. — Ты порадовала меня. После еды — они угощали друг друга лучшими кусочками — Ник поднял Гизеллу на руки, отнес по пестрому ковру к матрасу за ширмой и стал медленно раздевать ее, целуя каждую появляющуюся из-под одежды часть тела. Господи, она была такой ласковой, такой страстной, что за это ей можно было простить даже чрезмерную привязанность.

Когда сумерки сгустились, свет луны упал через маленькое открытое окно на постели, а свеча почти догорела. Ник подвинулся, чтобы посмотреть на Гизеллу. Влажная после неистовой любви, девушка лежала в полудреме; грубое шерстяное одеяло сбилось в комок у их ног. Он поправил прядь ее волос.