Под струей воды флакон стал чистым, но уже не таким гламурным. Лере

сделалось обидно. Этот гель она специально покупала для себя, и не в каждом

магазине его можно было приобрести, и не в каждой аптеке. И не дешевый он был,

кстати говоря. Это Воропаеву без разницы, ему хоть бы и с банным мылом душ

принимать, хоть бы и с хозяйственным.

Повздыхав недовольно, она включила обогреватель, подготавливаясь к

вечерним водным процедурам, скинула одежду, забралась в душевую кабину,

задвинув за собой дверь. Зажмурилась от удовольствия, когда на уставшее тело

упали мягкие струи воды. Отвинтила крышечку с флакона, выдавила нежно-розовую

прозрачную лужицу на ладонь, стараясь не перелить через край. И застыла. И

оторопела. И прошипела: «А душ принимать он тоже хочет меня отучить?»

Лера взяла влево и остановилась на обочине МКАД, не обратив внимания на

возмущенные вопли клаксонов промчавшихся мимо авто. Опустила голову на

оплетку руля. Эк ее разобрало. Она давно не рыдала. Наверное, с папиных похорон.

Когда умер папа, ее сердце рвалось от горя, и поток слез захлестывал горько-

сладким болезненным упоением. Лере тогда было уже достаточно лет, чтобы

понимать, что такое «умер». И что такое «умер папа».

Через два года, когда ей исполнилось тринадцать, в их доме появился отчим

по имени Николай, и они друг друга не замечали. Только Лера тоскливо спрашивала

себя, зачем матери сдался этот «пиджак».

Со временем «пиджак» освоился и вполне охамел, и у него появилось

обыкновение мучить мать внезапными придирками с последующей бранью на

нецензурном языке. Выступал без особой причины, хотя какая-то глубинная причина

у него, конечно же, была.

Он мог уже накаленным прийти с работы, но чаще начинал концерт позже, где-

то посреди ужина. С застывшей на губах полуулыбкой и мертвыми глазами он

внезапно отбрасывал ложку и вместе со стулом выезжал из-за стола. Подскочив

резко, как на пружинках, принимался мотаться из стороны в сторону по комнате, в

которой теперь было принято совершать обряд приема пищи.

Раньше, когда они жили с мамой вдвоем, ели, конечно же, на кухне. Отчим

Николай заявил, что не желает ужинать рядом с мусорным ведром, и с тех пор

ежевечерне, а по выходным и по нескольку раз, мать бегала с подносом по тесному

коридору квартиры, накрывая стол в проходной комнате, ставшей теперь чем-то

вроде гостиной. Завтрак на том же подносе мать таскала ему в постель.

На все это смотреть было тошно и стыдно, Лера замкнулась. Она могла

позволить себе такую роскошь – замкнуться, а вот мама этого была лишена.

Маму ей было жалко. Лера все думала: «Зачем!?», а потом поняла – из-за нее,

из-за Леры. Иначе им не выжить. Зарплата инженера в начале 90-х была

смехотворно мала, пособие по утрате кормильца и того меньше, а инфляция

каменной лавиной стремительно поглощала эти крохи. Лера, как все дети в ее

положении, мечтала быстрее вырасти и устроиться на работу, и получать большие

деньги, и выгнать мерзавца, который изводит ее мать.

А пока молча терпела. Терпела даже когда он выкрикивал в мамин адрес

матерную брань, возмущаясь тем, что она второй день подряд подает гороховый суп,

или, что недосолила картошку, или купила желтые салфетки вместо его любимых

голубых, а желтый цвет он просто ненавидит, и сколько раз он говорил, и просил, и

это все невыносимо, невыносимо!.. И сколько можно терпеть!..

Мать при этом как бы выключалась, выходя из реальности, и продолжала

хлебать остывший суп с отрешенной маской на лице, а он распалялся все больше, а

потом, на ходу отбрасывая стулья и норовя скинуть с тумбочки всякую мелочь,

шарахнув дверью, выметался наружу.