Политически же подобная установка приносила еще больше вреда. Большинство из этих режимов были крайне слабы и не только не имели международного влияния (а именно силой такого влияния определяется ценность союзника), но и зачастую не могли справиться даже с внутренней оппозицией и держались исключительно на военной поддержке нашего государства. То есть не добавляли силы, а сами висели как гири на шее. К тому же они нередко вели настолько авантюристическую внешнюю политику, что вокруг них постоянно разгорались региональные конфликты, в которые таким образом косвенно втягивался и СССР.

С начала 80-х годов Советский Союз участвовал в шести конфликтах малой интенсивности (помимо Афганистана), которые, понятно, пользы не приносили. Кроме того, эти режимы в большинстве случаев вели антинародную политику, вводя свои страны в хаос и разорение, опираясь, в основном, на репрессии, и в глазах мировой общественности выглядели не лучшим образом. Любые отношения с ними резко дискредитировали СССР, подрывая его авторитет. Например, когда после свержения в 1979 году режима Иди Амина в Уганде выяснились нелицеприятные факты: массовое истребление народа, участие диктатора и его окружения в людоедстве и прочая экзотика, - СССР, который долго числил Иди Амина в друзьях, оказался в весьма жалком положении.

Тогда же, в конце семидесятых, возникла совершенно абсурдная ситуация на Африканском роге, где СССР сначала поддерживал режим Сиада Барре в Сомали, активно помогая ему (полностью перевооружив сомалийскую армию) и не возражал против его территориальных претензий к Эфиопии. Затем в Эфиопии произошел переворот, новый режим провозгласил еще более крутую социалистическую направленность и также обратился к СССР за поддержкой. Помощь была оказана, после чего начался длительный флирт с «новой подружкой», а Сомали попало в разряд империалистических государств. Кончилось это тем, что, когда в 1977 году началась эфиопско-сомалийская война, обе стороны воевали советским оружием, а в какие суммы все это обошлось нашему бюджету, можно лишь догадываться.

После таких провалов в конце 70-х годов в некоторых советских внешнеполитических ведомствах возникло мнение, что пора корректировать традиционную стратегию. То есть заставить страны-сателлиты провести определенную демократизацию режимов, частично привлечь к сотрудничеству оппозицию, чтобы сделать более широкой социальную базу этих режимов, а самим обеспечить, с одной стороны, большую внутреннюю устойчивость, а с другой - большую предсказуемость их поведения. При этом можно было значительно сократить расходы и сэкономить усилия на их поддержку, подтолкнуть к хозяйственному развитию и наконец-то получать отдачу от вложений в эти страны, а также существенно повысить их международный авторитет, повышая вместе с тем и свой собственный, перехватив у США роль борца за демократию. Если местная власть отказалась бы пойти на реформы, ее или лишили бы поддержки, или просто свергали с помощью СССР. В первую очередь такая «реконструкция» планировалась в Анголе, Мозамбике и Эфиопии, затем в Конго, Южном Йемене и на Мадагаскаре.

Уже само возникновение таких идей вызвало страшную тревогу как в самой догматической части руководства КПСС, так и среди военных, чиновников МИДа, Министерства внешней торговли, Госкомитета по экономическим связям и т. д. - среди всей той публики, что кормилась от «гуманитарных подачек», загранкомандировок и взяток от правителей этих стран.