Все это объяснять Блюмкину было глупо, поэтому Яковлев промолчал. Наклонившись, он подхватил мешок.

– Ну, пошли, – обращаясь ко всем сразу, сказал он.

Идя друг за другом, они медленно начали спускаться в распадок.

Криницкий шел третьим, вслед за Яковлевым и Чадовичем. Было довольно морозно, но Криницкий этого не замечал. Воля была вокруг, воля, он пил ее тягучими длинными глотками, и от этого кружилась голова. Сам Криницкий к происходящему относился довольно цинично, он не верил особо в то, что свобода достанется им легко. Да и само понятие свободы было довольно относительным, он не раз слушал самые невероятные истории от других сидельцев, поэтому даже полагал, что органы свое обещание в случае удачного завершения поиска обязательно выполнят. Только это еще ни к чему не обязывало МГБ. Свобода могла оказаться временным понятием, освобождение – дьявольской западней. Кто помешал бы органам арестовать их в тот момент, когда они почувствуют себя свободными? Арестовать и напомнить какие‑нибудь прошлые и окончательно забытые грехи; а если таких не окажется, то совсем несложно было выдумать новые – вроде клеветнических разговоров о советской власти в поезде к месту следования.

Но все это было лишь в предполагаемом будущем, сейчас же они шли по хрустящему снегу, впервые за много лет ли без конвоиров, никто не предупреждал их о том, что шаг вправо или влево равносилен побегу, и совсем не хотелось думать, чем эта свобода обернется им в недалеком будущем.

– Ты как на прогулке, – сказал ему в спину Халупняк. Конечно же, после зоны и передвижения в строю простужено кашляющих зэков это было настоящей прогулкой, даже тяжесть мешка не лишала Криницкого этого радужного ощущения, а для того, чтобы оно продолжалось как можно дольше, Криницкий готов был пройти Уральский хребет с юга и обратно, заглядывая в каждую норку, которую можно было бы расценить как пещеру.

У большого круглого валуна они остановились передохнуть.

– Теперь твоя очередь топтать тропу, – переводя дух, сказал Яковлев бывшему геологу. Чадович кивнул.

– Мы правильно идем? – поинтересовался Матросов, равнодушно глядя, как Халупняк закуривает. Махорочные папиросы «Север», которые в зоне называли «гвоздиками», входили в пайки, которые им выдали. Матросов и Яковлевне не курили, остальные восприняли это известие с тайной радостью, и это было понятно – за счет некурящих доза дыма для остальных увеличивалась почти вдвойне.

– Да, – сказал Яковлев. – По карте здесь Богатеевская пещера, нам надо проверить ее и выяснить, не соединяется ли она с группой других пещер. А потом мы пойдем по карте. Времени у нас мало, а объектов изучения полным‑полно.

– Но вы так и не объяснили, что же мы ищем, – сказал Чадович, перехватывая папиросу у Халупняка и делая жадную затяжку.

– Когда мы это найдем, – туманно сказал Яковлев, – вы сразу поймете, что именно это мы и искали. А пока не задавайте ненужных вопросов. Прежде всего – дисциплина.

Еще в машине он сказал это остальным, коротко объяснив, что по возвращении ему придется писать отчет обо всех их действиях, а ему не хотелось бы давать поведению кого‑то из них негативную оценку. Криницкий поначалу увидел в нем обычного стукача, но, посмотрев, как он держится с охраной и водителем грузовика, как разговаривал с замерзшими милиционерами на посту ОРУДа, понял, что в оценке этого неизвестного ему человека он сильно ошибался.

– Ну, вперед? – спросил Яковлев, вскидывая на плечи мешок.

Умом Криницкий понимал, что с этим человеком лучше не спорить, но все‑таки обидчиво сказал:

– Вам хорошо, вы не курите.