Мужчины живо прониклись взаимным уважением. Илюха по широте души раскрыл новому другу всю подноготную картафановского спортивного бизнеса. Шанс отблагодарить Муромского представился Никите очень скоро. Буквально за пару часов до знаменательного сошествия витязей с васнецовского полотна.

    Словно сам сатана подвиг его оставить в то последнее майское утро прохладную, благоухающую хвоей и тленом утробу картафановского морга, облачиться в пижонскую джинсу и направить стопы в расположение «Свинцовой перчатки».

    Упомянем, что сатану звали Любавой Олеговной. Являлась она прозекторшей и прямой начальницей над Никитой и над всеми его холодными подопечными. Статей была драгунских, а характера гусарского. Но о ней после…

    Подоспел Никита, впрочем, как раз вовремя. Бакшиш только что предложил Муромскому несусветное: лечь под Хмыря.

    Под Хмыря, йопрст! Илья, с виду вполне добродушно отшучиваясь (выдержке боксера-профи позавидует и карточный шулер), всерьез присматривался к морщинистой репе Бакшиша на предмет «куда бы тут засветить, чтобы не насмерть». Одновременно боковым зрением он оценивал положение Тыры и Богарта, Бакшишевых телохранителей. Тыре уже давно следовало пробить бубну, и крепко пробить, ну а Богарт… Никто его в шестерки не гнал. А коли вложить своевременно ума, так сам потом благодарить будет. Поваляется в больнице месячишко, авось и поймет, что такое баско и что такое баксы.

    Илья наскоро похвалил себя за каламбур и решил начать расстановку акцентов, точек над «ё» и тильд-апострофов именно с Богарта. Главное – по голове не бить. Ребрышки пересчитать – с него и довольно.

    Вот тут-то в поле зрения Илюхи возник Никита Добрынин. Обычно бесстрастное лицо Никиты цвело медоточивой улыбкой, руки были разведены точно для объятий. Но глубоко посаженные карие глаза смотрели, как бы прицеливаясь. В перекрестье угодил принужденно скалящийся Бакшиш.

    Дальше что-то произошло. Кажется, Никита заговорил. Ну то есть сначала он, как обыкновенно, поприветствовал «чертушек здоровых» в своей излюбленной манере. Через три загиба, через три колена, в сердце, в печень, в ядреный корень. Да так сердечно, что Тыра с Богартом чуть слезу умиления не пустили, а Бакшиш совершенно расслабился и кивнул в ответ.

    А потом – провал. Попа папуаса, как сказал бы старинный корешок Леха. Бесспорно, что-то совершалось. Действие какое-то. Агрессия какая-то. Кому-то было очень плохо, и он ныл об этом тонким голоском. Кто-то стоял на одной ноге, далеко назад запрокинув голову, и неистово размахивал руками, будто крыльями. Кто-то убегал на четвереньках и все не мог убежать, пока ему не наподдали ногой под копчик. Слабо тянуло пороховой гарью. И вроде грохотало где-то могучее «ура».

    Очнулся Илья только на крылечке, хлебнув полной грудью дыма Никитиной «беломорины».

    – Я их ушатал? – спросил Илья, прислушиваясь к себе. Ощущение было как после второго раунда с камээсом-любителем. То есть бодрость, наплыв сил и желание побаловать с сопляком еще чуть-чуть. Подразнить публику.

    – Я их ушатал, – ответствовал Никита, веско уперев на «я».

    – Ну?! – поразился Илья. – А я что?

    – А ты велел Богарту хорошо подумать, что такое баско и что такое баксы. И что он для себя выбирает.

    – А после?

    – А после под зад пнул. – Никита растопырил пальцы, изучая чистоту безукоризненных ногтей.