— Надо план менять, товарищ командир, — решительно ответил Канунников. — Ошиблись, но можно и исправить. Я один пойду навстречу тому обозу. Дайте два пистолета. Поверьте, я справлюсь! Форма у нас есть, не зря мы и с этих трех поснимали шинели и сапоги. Я знаю, как поступить. А вы… самое сложное — снять часового на заднем дворе, со стороны леса.

— Ну что же, — пограничник вытащил из-за ремня брюк пистолет и протянул лейтенанту. — Я в тебе уверен. Что, одну подводу тебе оставить? На ней поедешь?

— Нет, Василич, она вам нужнее. С двумя вы за своих сойдете, выиграете время. А я так, налегке. Да и местность там пересеченная, куда вторая нитка связи уходит. Справлюсь!

Сняв пальто и натянув немецкую шинель, Канунников проверил, полные ли обоймы у пистолетов, сунул их в карманы и побежал к лесу. Сейчас успеть срезать путь, да и бежать в таком виде мимо хутора тоже было опасно. Вдруг какой-нибудь солдат увидит его? Он добежал до леса и теперь, перейдя на размеренный шаг, как во время сдачи зачета по кроссу в училище, побежал дальше. Не прошло и десяти минут, как он увидел, что телега с немцами возвращается пустая. А вот это плохо, разозлился лейтенант. А если они больше не поедут возить камни? Тогда операция станет почти невыполнимой. Надо обезвредить хотя бы еще этих трех немцев. Нет, солнце еще высоко, не бросят они работу. Надо просто подождать, когда они нагрузят камни в телегу, а я за это время отойду подальше, чтобы выстрелов было не слышно. Трое — это важно, это значит, что мы избавимся от девятерых. Потом снять двух часовых. Это уже одиннадцать. А в доме останется к тому времени не больше девяти человек. А может, и чуть меньше. Их уже возможно уничтожить. Только бы Романчук там не поспешил, думал Канунников, продолжая бежать. А ведь отсюда выстрелы могут донестись до хутора, но теперь уже это не важно.

Лейтенант успел дойти до первой ямы, выкопанной под новый столб, возле которого уже была свалена куча камней. Одышка давала о себе знать, и он сбавил шаг. Да, последствия лагеря были заметными для организма. Но не время думать о докторах и санаториях. Когда страна в опасности, когда твой народ, когда народы Европы страдают от немецких фашистов, каждый, кто может держать в руках оружие, должен сражаться. Канунников подошел к столбу и посмотрел на него. Вот и рубеж, возле которого можно остановиться и встретить врага. Еще полчаса назад ему все казалось простым, а теперь… Немцы могут быть уже встревоженными, они запросто остановят его и прикажут поднять руки и будут держать на мушке, пока не подъедут. Наверняка они не станут сразу стрелять в человека в шинели немецкого солдата, но могут и не рисковать, если слышали стрельбу.

Глупо, понял Сашка, очень я глупо придумал. Это невыполнимо. Многому нужно учиться, прежде чем ты начнешь выходить победителем в партизанской войне. Тут особая хитрость нужна. И тут в голове созрел новый план. А ведь нужно нападать на немцев не из-за укрытия, не вызывать у них подозрение. Нужно так сделать, чтобы им было не страшно, чтобы они не опасались нападения. Значит? Значит, напасть нужно на участке подальше от леса, почти в чистом поле, когда вокруг все просматривается на километр и ни одного укрытия, в котором или за которым может спрятаться враг.

Лейтенант прошел еще с полкилометра по дороге к следующей яме, возле которой еще не было камней, и оглянулся. Телега уже показалась из-за холма. Сашка улегся на спину посреди дороги так, чтобы видеть приближающихся немцев. В каждую руку он взял по пистолету с взведенным курком. Края шинели чуть прикрывали руки, совсем немного, чтобы не было видно оружия. «Ну вот и все», — подумал Сашка, и ему вдруг стало весело.