– Больно, – прошептала она порусски. – Корин, это ты? Мне очень больно…

Корин наклонился над ней, попытался поднять, но ее лицо исказила гримаса такого страдания, что он сразу убрал руки.

– Я вызову помощь…

– Нет… Я хочу умереть. Это ты можешь сделать для меня? Почему я не могу умереть, Корин? Позволь мне умереть…

Корин опустился на колени. Он заглянул в глаза женщины и не смог проникнуть вглубь, за искорки звездных отражений. А ему так хотелось узнать ответ в эту последнюю минуту! Виктория, Виктория… Почему ты стала моим проклятием через годы, города и страны, зачем жертвовала чужими жизнями и теперь пожертвовала своей? Что в мире заставило тебя отказаться от всего прекрасного ради возрастающего до предельных значений напряжения, что породило эту силу ненависти? Зачем, зачем?

– Зачем? – произнес он вслух.

И вдруг она улыбнулась. Корин не поверил бы, что это возможно, если бы не видел собственными глазами – она улыбалась!

– Зачем? – тихо повторила она. – Ты не понимаешь?

– Нет.

– Поцелуй меня, – прочел он по движению ее окровавленных губ.

Корин не успел сделать этого, потому что она умерла… Но не было никакой ненависти в ее прощальном взгляде. Там не было ненависти, там жила любовь – лишь за миг до смерти.

Иррационально, вопреки всякой логике.

Поднявшись с колен, Корин посмотрел на звезды. Теперь, когда ему некуда было спешить, он мог смотреть на них долго, и они казались ему ужасающе близкими и холодными.

А потом он взял Викторию на руки и начал восхождение.

Наверху он бережно уложил ее на заднее сиденье «Омеги», развернулся и поехал к замку.

Когда Рамона говорила о зле, которое никогда не кончается, Корина не было рядом, и он не мог услышать ее реплики.

Теперь, наверное, Рамона сказала бы, что зло кончилось, но Корин не согласился бы с ней.

Это называется иначе. Просто оборвалась еще одна человеческая жизнь.

«Омега» повернула на подъездную аллею, и перед Кориным предстал Везенхалле.

Окна были ярко освещены.

42

Корин и Коллинз пили «Баллантайн» в маленькой квартире в Нью-Йорке, где уже встречались однажды. За оконными стеклами кружились мягкие хлопья снега, будто кто-то там наверху опомнился и включил механизм рождественской погоды, когда праздники уже прошли. В комнате было очень тепло, радио вполголоса излагало мирные новости. Во второй части программы они всегда мирные – так уравновешиваются сообщения первой части о войнах, взрывах и авиакатастрофах.

– Как здоровье мистера Макинтайpa… Или мистера Уиллиса? – осведомился Корин довольно ехидно. – Конечно, я не ожидал, что он приедет в аэропорт с оркестром. Но позвонить-то мог хотя бы.

– После ареста Итцеля у него очень много дел, – сказал Коллинз, наклоняя бутылку над рюмкой. – Добивает окончательно пресловутую «Тень».

– Ну, да… У сильных мира сего всегда дел хватает. В отличие от нас, праздных обывателей…

– Пейте, пейте, мистер обыватель, – засмеялся полковник. – Тебе-то жаловаться не на что. Вот мне вряд ли когданибудь выпадет шанс провести рождественские каникулы в старинном швейцарском замке…

– А он не старинный, девятнадцатый век… Разве я не отметил в отчете?

– Нет. Но это не кажется мне особенно важным.

– И несмотря на сей факт, – задумчиво продолжал Корин, разглядывая рюмку на свет, – кое-какие средневековые чудеса там имеются.