— Их сиятельство все важные документы в потайном ящике хранили, — нырнув под стол, сообщил оттуда управляющий.

Под столом что-то задвигалось.

— Вот! — Управляющий вынырнул, держа в руке конверт из плотной бумаги, с сургучными печатями по углам и в центре. Протянул конверт мне. — Писал-то я, а печати их сиятельство самолично ставили. И подпись ихняя.

На конверте было выведено: «Завещание».

Глава 6

— Отлично, — буркнул я. — А если бы я не приехал — ты про это «письмо» вспомнил бы, вообще?

— Вы читайте, — уклончиво отозвался управляющий, — там всё сразу понятно будет.

Я сломал печати.

'Я, Императорскою милостию граф Давыдов Алексей Михайлович, завещаю всё свое движимое и недвижимое имущество отроку по имени Владимир.

Сей отрок трёх недель от роду, в ночь на Крещение Господне, года от рождества Христова 178… был по моему распоряжению отдан на попечительство в деревню Дубки. Ежели я помру, а отрок сей будет жив и здрав, способен ногами ходить, руками двигать, а головою — рассуждать ясно, приказываю ему тот же час вступить в наследство всем, чем владею.

Если же отрок сей лежать будет колодою, письмо это моё уничтожить и никому о нём никогда не рассказывать. Отрока умертвить.

При написании сего нахожусь в здравом уме и твёрдой памяти.

Заверено управляющим моим Аверьяновым Иваном и ключницей Боковой Натальей'.

Внизу письма стоял витиеватый росчерк.

Н-да, действительно. «Отрока умертвить»… Куда уж понятнее.

— Я уж и разузнать послал, живы ли вы, — виновато сказал управляющий. — Сам-то не верил, конечно, уж простите великодушно. Двадцать лет пролежали — шутка ли? Но волю покойника выполнить обещался. Кто ж знал, что вы не только на ноги поднялись, но уже и самолично сюда направляетесь?

— Никто, — согласился я.

Ясности относительно лица военной наружности, притащившей какого-то мутного младенца в Смоленскую глушь, не было пока никакой. Зато внезапно свалилось на голову графское наследство. Прямо скажем, очень вовремя.

— То есть, теперь это всё, — я обвел рукой кабинет, — моё?

— Выходит, так.

— Слышал? — обращаясь к закрытой двери кабинета, бросил я.

Ответа не последовало.

Я встал, быстро прошагал к двери и распахнул её настежь. Мандест Давыдов, подслушивавший с наружной стороны, ввалился в кабинет и с трудом устоял на ногах.

— Слышал? — повторил вопрос я.

— Это… — кудахтнул он. — Этого просто не может быть!

— Соболезную. Бабло за усадьбу уже, поди, считанное было?

— Я этого так не оставлю!

— Да понятное дело, что не оставишь. Таких, как ты, хлебом не корми — дай по судам побегать. Поэтому знаешь, что мы с тобой сейчас сделаем?

Мандест настороженно уставился на меня.

— Я сверну тебе шею, — любезно объяснил я. — Если спросят, скажу, что ты с лестницы упал. Тихоныч — свидетель. Будешь свидетелем, Тихоныч?

— Э-э-э, — сказал управляющий.

— Ну вот, видишь, — улыбнулся я, — Тихоныч не возражает. И ты не возражай. На том свете — хорошо. Спокойно… Никуда бегать не придётся.

С этими словами я шагнул к Мандесту.

Тот, побледнев как полотно, рухнул на колени. Взвизгнул:

— Не губи!

Ишь ты. Дурак дураком, а когда надо, соображает. Мгновенно вдуплил, что власть поменялась. И мне действительно ничего не стоит сделать так, чтобы он оставил меня в покое раз и навсегда.

— Не губи! — Мандест явно собрался целовать мои сапоги.