«Пакет» подплыл к Егору и остановился возле его головы. Егор как-то странно всхрапнул, что-то пробормотал и спокойно засопел в две дырочки.

Ах ты ж, сука… Спалила. Не такая уж и тупая, оказывается.

Следующим был Данила. Возле него «пакет» тоже повисел пару секунд, и звук дыхания изменился — Данила провалился в глубокий сон.

Я лежал с тяжело бьющимся сердцем и прикидывал, успею ли рубануть этот «пакет» вытащенным из-за спины мечом. На крайняк — спугну. Лучше уж так, чем если меня тоже вырубит, а жена Данилы на последнем сроке дуба врежет. Вариантов-то не сказать, чтобы много.

Однако в одном Егор, похоже, не ошибся: сил в кикиморе было не сказать, чтоб два вагона. Усыпив двоих взрослых мужиков, на меня она даже не посмотрела. Ну, по крайней мере, не приблизилась.

«Пакет» просто вдруг исчез. Я широко распахнул глаза. Не двигаясь, окинул взглядом комнату. Пусто… Ушла, что ли?..

И вдруг взгляд мой упал на кровать Груни. Тут, что называется, волосы дыбом поднялись в самых неприличных местах.

На груди у девушки сидела скрюченная старушонка. Ростом, если выпрямить, мне аккурат до тех самых неприличных мест. Маленькая, сухая, вся какая-то чёрная.

До меня донёсся её шёпот. Не то заклинание читала, не то…

Разбираться времени не было. Старушонка склонялась всё ближе к лицу Груни. У той уже приоткрылись губы, и между ними появилось странное свечение, которое словно бы тянулось навстречу кикиморе.

Я привстал. И справочник, и Егор утверждали, что в момент кормёжки кикиморы теряют всякую бдительность. И она действительно даже не чухнулась, когда я сел на лавке, а потом беззвучно встал. Сунул руку в карман. Достал амулет. Размахнулся…

Увесистый кругляш, свистнув в воздухе, врезался в голову старушонки. Та полетела бы кубарем с кровати, если бы было, куда. Но кровать стояла у стены, и в эту же стену кикимора херакнулась головой.

От такого двойного удара мозгов у неё явно не прибавилось. Кикимора повернулась и, уставившись на меня горящими желтизной глазами, зашипела, будто пытаясь напугать.

— Боюсь, — сказал я и вытянул меч из ножен. — Уже почти описался.

Груня закашлялась и приоткрыла глаза. Посмотрела на меня. Потом — на кикимору, которая стояла на её кровати. И — разумеется, завизжала. Откуда только силы взялись.

Кикиморы — твари ночные, шума не любят. Окончательно растерявшаяся тварь перепрыгнула Груню и метнулась к двери. Ох и ловкая, зараза!

Я рванул наперерез, поставил подножку. Взвизгнув, кикимора упала, кубарем прокатилась по полу и фактически вынесла дверь.

— Что⁈

— Где⁈ — подскочили Егор и Данила.

Я на них даже не оглянулся. Были задачи поприоритетнее.

В дверь я вылетел рыбкой и — вовремя. Кикимора как раз пыталась встать. Но хрен там плавал. Я сбил её с ног, схватил рукой за горло, коленом вдавил в землю чахлую грудь. Приставил к носу меч.

— Допрыгалась, мразь? — процедил сквозь зубы.

— Отпуссссти, охотник! — прошипела кикимора, только вот вместо мольбы и страха в её голосе слышалась ненависть.

— Ага, щас. Ещё хлеба тебе в дорожку дам.

— Хлеба не надо. А отпусссстишь — я врагов твоих изведу вместо тебя, а меня ты больше вовек не увидишшшшшь.

— Это каких врагов? — не понял я.

— Которые меня на твой дом навели. Чьи сапоги носишшшшшь. Дорофеевы.

Глава 19

Если бы старушонка не упомянула сапоги, о том, кто такие Дорофеевы, я, конечно, в жизни бы не вспомнил. Но сапоги были на мне, поэтому вспомнил без проблем.

Дорога, пьяный мудак с кнутом, догоняющий девушку. Пренебрежительные слова Егора о том, что настоящий Дорофеев — папа этого мудака.