Посреди реки, пыхтя и окутываясь клубами белесого пара, медленно, но уверенно, против течения, двигалось нечто невиданное. Деревянный корпус, похожий на большую барку, но без парусов. А по бортам его мерно вращались огромные колеса с широкими лопастями, взбивая воду в пену. Из высокой железной трубы, торчащей посреди палубы, валил густой дым, смешиваясь с паром. И от всего этого сооружения исходил ритмичный, глухой стук и шипение, словно там, внутри, ворочался и дышал какой-то гигантский железный зверь.

— Что это, Господи Иисусе? — воскликнул патриарх, осеняя себя крестным знамением. В глазах его, обычно столь проницательных, сейчас плескалось изумление, смешанное с опаской. — Не дьявольское ли наущение?

Я усмехнулся.

— Отнюдь, Ваше Святейшество. Это — будущее. Машина под названием пароход. Движется силой пара. Наш Иван Петрович Кулибин сотворил.

Колесный пароход медленно развернулся и пошел нам навстречу, приветственно прогудев низким, утробным голосом. На палубе виднелись люди, махали руками. Толпы на берегах, привлеченные невиданным зрелищем, ахали, кричали, указывали пальцами.

«Вот она, наглядная демонстрация силы разума, — подумал я. — Пусть видят, что новая власть не только карать умеет, но и созидать».

Нас встречали у будущего Васильевского спуска, пока застроенного неказистыми домишками, лавками и рядами, торговавшими живой рыбой. Толпа — не протолкнуться. Крики «Виват!», «Слава царю-освободителю!», шапки летят в воздух. Казаки моего конвоя с трудом сдерживают напор. Впереди, в расшитом драгоценной нитью канцлерском мундире, с золотой цепью на груди, Афанасий Петрович Перфильев, мой верный соратник и глава правительства. Лицо его сияет.

— С возвращением, Ваше Императорское Величество! — громогласно возгласил он, едва я ступил на берег и обнял его. — Москва счастлива видеть своего Государя! А я… я счастлив доложить: Петербург наш! Окончательно и бесповоротно! Генералы Зарубин и Ожешко передают вам нижайший поклон и ждут ваших дальнейших распоряжений!

— Любо! — крикнул я и это «любо» прокатилось по всей набережной.

— Благодарю, Афанасий Петрович, — я пожал руку канцлеру. — Знаю, нелегко тебе пришлось. Но теперь, надеюсь, полегче станет. Армия Румянцева присягнула. Остался Долгоруков в Крыму, и смуте в армии конец.

Пока на берег сходил Платон со священниками, члены правительства целовали руки, получали благословения, мы коротко обсудили текущие дела. Две станции оптического телеграфа уже построены, Брауншвейги пристроены к делу…

Считаю, я их спас от страшной участи. Как я объяснил Румянцеву, когда речь зашла о судьбах династии, эти четверо детей герцога — зрелые люди с исковерканными мозгами, к которым опоздала свобода — в лучшем случае превратились бы в марионеток в руках аристократов. Ничего путного, как от правителей, от них ждать не приходилось.

— Опаздываю я везде, государь, — повинился канцлер. — Не хватает меня на все. Москву держу в небрежении. Потребен нам генерал-губернатор.

Я вздохнул. Кадры, кадровый голод превращались в мое главную головную боль. Где найти лучших? Снова звать аристократов? Теперь, думаю, они косяком пойдут, да вот беда: привыкли они к вседозволенности, к воровству лютому, ничем не стесненному. Опереться разве что на иностранцев? Среди них не только авантюристов хватает, но и людей, подобных герцогу Ришелье, час которого еще не пришел. Но в общей массе преобладают сребролюбцы — все фоны и бароны присягнули поголовно на заокском поле и и первым — командир Московского легиона, генерал-майор Баннер.