|
Осадка — аршина полтора, не боле. Машина паровая, почитай, лошадиных сил двадцать пять выдает, а то и тридцать, ежели поднатужится. Против течения Москвы-реки верст пять в час идет, а по течению — и все восемь даст. Грузу может взять до трех тысяч пудов, либо человек сто пассажиров. Корпус деревянный, сосновый, просмоленный. Колеса тоже деревянные, лопасти дубовые.
Я удовлетворенно кивнул. Для первого раза — более чем впечатляюще. Если обшить пароход стальными листами, да убрать гребные винты, заменив их на обычный, в корме… У меня будет свой броненосец!
— А ну-ка, Иван Петрович, прокати нас на ту сторону реки и обратно. Пусть народ еще раз подивится, да и патриарх наш святой оценит мощь инженерной мысли российской. Он тебе потом его и освятит. Дабы разговоров лишних не было.
Платон, до того молчавший и с опаской косившийся на пышущий жаром котел, перекрестился.
— Да будет воля твоя, Государь. Но, признаться, боязно мне сие… сооружение. Не развалится ли по пути?
— Не извольте беспокоиться, Ваше Святейшество, — заверил Кулибин. — Крепко сделано, на совесть.
«Скороход» дал протяжный гудок, оттолкнулся от пристани и, взбивая воду колесами, двинулся вверх по реке. Народ на берегах ревел от восторга. Я стоял на палубе, рядом с Платоном, и чувствовал, как гордость распирает грудь. Это было только начало. Впереди — железные дороги, электричество, новые машины… Россия должна была стать не просто великой, а передовой державой!
Когда мы причалили у Кремлевской набережной, у подножия древних стен, и я, поблагодарив Кулибина и пожав ему руку, собирался сойти на берег, меня окликнул тихий, но твердый голос:
— Ваше Величество, позвольте слово молвить.
Я обернулся. Передо мной, отделившись от группы генералов, стоявших поодаль, вытянулся в струнку Суворов. Мой будущий гений войны.
— Говори, Александр Васильевич, — я постарался, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно, хотя сердце забилось чаще. Судьба Суворова — это не просто судьба одного генерала. Это, в некотором роде, судьба всей русской армии.
На Оке, когда принимал присягу Румянцева и его людей, позвал с собой и генерал-поручика. Видно было, что он колебался — разные желания раздирали его на части. И все же он отказался. Заявил, что стыдится солдат своей бывшей дивизии, что, если был бы все это время с ними, это одно, а в положении пленника — это другое.
Раз сам теперь обратился, что-то изменилось в его голове.
Суворов несколько мгновений молчал, словно собираясь с духом. Потом резко, по-солдатски, рубанул:
— Ваше Величество! Долго я думал, маялся душой. Присягал я императрице… Но ее нет. И России той, что была, тоже нет. А есть… есть вы. И народ, что за вами пошел. И… — он кивнул на дымящий пароход, — и вот это. Будущее. Я солдат, Ваше Величество. И место мое — в строю, а не в праздных раздумьях. Коли вы примете мою службу… я готов присягнуть вам. Верой и правдой. До последней капли крови.
Он выдержал паузу, и я увидел, как в его глазах блеснула слеза, тут же, впрочем, смахнутая резким движением руки.
— Тяжело мне, Государь, слово сие вымолвить… Но… не могу я иначе. Россия — она одна. И служить ей — мой долг.
Я смотрел на него, и у меня у самого комок к горлу подкатил. Я знал, чего ему стоило это решение. Знал, какую внутреннюю борьбу он прошел. И ценил это безмерно. Его-то я не покупал, как Румянцева — он сам дошел до нужного мне решения.
— Александр Васильевич, — я шагнул к нему, положил руки ему на плечи. — Я не просто принимаю тебя службу. Я… я счастлив, что такой великий воин, Ахиллес, будет сражаться рядом со мной. Вместе мы сделаем нашу Родину такой, какой она должна быть — сильной, свободной, процветающей. |