— Я боялся, что будет гораздо хуже, — согласился с ним его начальник штаба.

Он оглянулся за задние линии, состоящие из собранных в авральном порядке рекрутов из Новгородской, Псковской и Петербургской губерний. Там порядку обнаружилось намного меньше. Новобранцы равнение держали плохо. Криком заходились капралы. Палки офицеров загуляли по плечам.

Навстречу наступавшим полкам выдвинулся рассеянный строй егерей в странных нарядах и дурацких картузах. Они тут же открыли огонь — удивительно точный для такой большой дистанции. По заведенной Румянцевым традиции из плотных шеренг наступавших полков выбегали самые опытные стрелки, чтобы первыми нанести врагу булавочные, но болезненные уколы. Все вышло с точностью наоборот: они стали первыми жертвами пехотного каре. Их быстро повыбили. Потом пришел черед прапорщиков, несших знамена. Следом — их помощников, подпрапорщиков. Замена находилась быстро. Кого-кого, а офицеров в шеренгах хватало. Они заранее договорились о старшинстве и действовали на удивление четко. Батальонный флаг с изображением креста с расходящимися концами мгновенно подхватывался, стоило знаменосцу рухнуть или опуститься на одно колено, получив ранение.

Барабаны быстрее застучали «полный поход», и шаг ускорился.

— Ступай! Держать интервал между взводов! — нестройно надрывались офицеры, так же, как и знаменосцы, падая один за другим. — На шестидесяти шагах заходи в линию.

Шестьдесят шагов считались «верной чертой» пуль. (1) Шеренги приготовились к залпу, но не тут-то было. Егеря противника побежали назад, разрывая дистанцию. Снова град пуль от стоявшей на колени второй линии егерей. И та отступает, стоит к ней приблизиться, в то время как первая «перекатившаяся» цепь уже перезарядилась и готова продолжать стрельбу.

— Куда бежите, трусы! В штыки, атакуй в штыки! — закричали обескураженные панинцы. Противник показывает спину, но из боя не выходит — есть отчего удивиться.

— Кавалерией надо б прижать, мерзавцев! Ни стыда ни совести! — ворчали марширующие ветераны.

— У противника на флангах казачьи эскадроны прикрытия. Ублюдки, они все предусмотрели.

Все да не все: мятежным казакам на правом фланге доставалось от полевых единорогов, батарею которых Панин распорядился скрытно поместить на лесистом берегу Цны.

— Отчего молчит вражеская артиллерия? Мы же уже в восьмидесяти саженей от ложементов! Когда с шага не бег переходить?

— Они расставили ее за окопами. Нас встретят одновременные залпы…

— Буэээ! — вырвало безусого юнца с мушкетом в правой руке наперевес.

На его глазах пуля раскроила череп идущему впереди офицеру. Тот сделал еще несколько шагов, нелепо взмахнул шпагой и повалился набок. Шеренги, одна за другой, через него перешагнули, ломая строй и тут же его восстанавливая.

В ста шагах от первой линии шанцев, которых с этого расстояния можно было насчитать не меньше девяти, вражеские егеря неожиданно развернулись и, разбившись на несколько команд, как будто растворились, добежав до невысоких земляных валов.

Стоило зарубинцами соскочить в окопы и рассердоточиться между людьми Ожешко, линию мятежников заволокло белым дымом. К ружейной трескотне добавились ухающие звуки полковых пушек. О «цельной» стрельбе егеря и люди Ожешко тут же позабыли, даром что попасть в плотные шеренги каре труда не составляло, если сильно не задирать ствол фузеи и мушкета. Потери наступавших выросли кратно. Бывалые вояки не могли припомнить, когда их встречал столь плотный огонь.

— Бегом! Бегом! — вырвался приказ из глоток не только командиров, но и старых служак-офицеров, заменивших «дядек» в полках.– Кареи, строить колонны!

Строй сломался. Для грамотного развертывания в штурмовые группы не хватило выучки и слаживания в наспех слепленных полках.