Она была совершенно счастлива провести на пустоши еще одну ночь и ничуть не скучала по Лондону. Прошлый сезон принес ей лишь разочарование и скуку, хотя, увы, иного способа завести семью для леди не существовало. В этом году ей исполнилось двадцать пять, дебют в обществе давно остался позади, и пора было всерьез подумать об устройстве личной жизни. Это было не так уж сложно, требовалось лишь по очереди вычеркивать имена в списке поклонников, пока не останется одно, самое многообещающее. Так поступали все, так предстояло поступить и Лидии. Выйти замуж для леди означало прежде всего обеспечить себя на будущее. Это был своего рода долг перед обществом, перед своим социальным кругом, но Лидии почему-то казалось, что этот долг висит над ней как Дамоклов меч.

Вот почему она так нуждалась в передышке. И она ее получила. Ненадолго можно было забыть об условностях, о жестких правилах этикета и просто приглядеться к миру и к себе самой. Она заслужила это уже тем, что не утонула в болоте, не умерла с голоду и не простудилась насмерть. Но как же это вышло? Еще неделю назад она могла поклясться, что и дня не проживет без удобств, что любые трудности ее попросту убьют. С ранних лет ее убеждали в этом доктора, родители ни на минуту не выпускали ее из виду, всегда готовые подхватить, поддержать, сдуть пылинки. И вот она сидит у костра на болоте, живая, невредимая и даже окрепшая, и не собирается умирать ближайшие лет шестьдесят. Лидия возблагодарила судьбу за каждый день, который ей предстояло здесь прожить. Избегнув опасностей, победив страхи, закалившись в борьбе за выживание, она получила в награду несколько дней безграничной свободы. Здесь она сама по себе, может принимать решения по своему усмотрению, проводить время так, как ей заблагорассудится.

Не к этому ли она стремилась всю свою жизнь? Рвалась стряхнуть с себя, как оковы, законы и правила своего круга, чужие представления о том, как должна или не должна поступать Лидия Бедфорд-Браун. Там, где она сейчас находилась, имело значение лишь то, как она выглядит в своих собственных глазах. Что не во вред, то на пользу – таков был единственный закон, которого она собиралась придерживаться в ближайшее время.

Мысленно высказав все это, Лидия ощутила себя на верху блаженства.

Костер был разложен чуть в стороне от болота, на едва заметном каменистом возвышении. Пока он прогорал, Сэм освежевал и выпотрошил кролика. Потом он насадил его на вертел и оставил жариться над пышущими жаром углями, а сам затеял охоту на лягушек, обещая угостить Лидию закуской из лапок. Лягушки решительно отказывались потакать ему в этом и не давались в руки, так что пришлось носиться за ними по кочкам в свете луны и болотных огней, чье зловещее мерцание освещало феерическую картину. Лидия по локоть вымочила рукава, промочила ботинки и нахохоталась до колик. В конце концов усилия увенчались успехом, и они с Сэмом вернулись в лагерь, неся добычу за длинные лапки. Это был своего рода триумф.

– Это будут… мм… «лягушачьи лапки au lapin», – сказал Сэм.

Во французском языке его техасский акцент был еще заметнее, но Лидии все же удалось разобрать слово «кролик». Она не ожидала найти в своем товарище по несчастью полиглота и не смогла скрыть удивления. Как оказалось, Сэм побывал в Париже, провел там три месяца.

– Был в турне с «Шоу Буффало Билла»? – полюбопытствовала Лидия, а когда он бросил на нее нелюбезный взгляд, пожала плечами. – Все понятно. Ты и там служил наемником.

– Exactement, – подтвердил он.

Слово вышло до того искаженным – «экзактамон», ни дать ни взять имя египетского фараона, – что Лидия прыснула.

– Я бы лично перестрелял всех французов за один только их гундосый язык! – сердито заметил Сэм. – Жаль, было мало времени, всего пару и завалил.