Выехав из Лондона, Клем заполнил бензобак, заплатил чеком и помчался по средней полосе, не позволяя своей небольшой машине делать меньше восьмидесяти. Неподалеку от Нарсборо он подкрепился кофе. Через пятьдесят миль движение замедлилось, машина еле ползла. Полчаса пришлось тащиться на первой скорости по неизвестной причине — не было видно ни мигающих синих огней, ни бензиновых разливов, — пока пробка не рассосалась. Он переехал Твид у Колдстрима — до Бервика отсюда было всего двадцать миль вниз по реке. Он улыбнулся, посылая отцу привет, и почему-то представил, как все живущие в доме старики сгрудились вокруг огромной камеры-обскуры и смотрят, как он едет в белой машине в тени холмов, посреди бесплодных просторов, по проходящей мимо каменных стен дороге. До Эдинбурга он добрался уже в сумерки, когда предметы теряют очертания, и, расслабившись, свернул на автостраду М8, ведущую в Глазго. На следующей развилке пришлось разворачиваться и ехать обратно. Мост Форт-Бридж Клем переехал уже в темноте. Внизу под ним сверкали огни набережной, создавая ощущение полета, движения не на север, а вверх, в небо.

На другом берегу, утомившись симметрией, он свернул с автострады на местные дороги и ехал через деревни и черные поля, пока не почувствовал, завидев огни придорожной гостиницы, как сильно проголодался. Он остановился, с благодарностью проглотил огромную тарелку плохо приготовленной еды, и его немедленно начало клонить в сон. Он спросил в баре, нет ли у них свободной комнаты, но комнаты не было. Хозяйка рассказала ему, как добраться до места, где может сдаваться внаем комната; Клем кивал, но не слушал. Купив бутылку виски, он вернулся в машину. На дороге почти никого не было. Он двигался в сторону моря («Тэйпорт», сообщал указатель), потом замедлил машину и свернул на узенькую дорогу, поросшую с одной стороны лесом и совершенно не освещенную. На кустах висели клочья тумана. Фары выхватили из темноты мотыльков и ниже, возле запертых ворот, блеск желтых глаз. Следующая, еще более узкая дорожка вела к лесу. Осторожно проехав вдоль колеи, он отвернул на небольшую полянку под деревьями, выключил фары и заглушил двигатель. Тишина просочилась в машину, как просачивается шум морской раковины сквозь ее створки. Постукивая пальцами по рулю, он смотрел в никуда. Остаться здесь? Или ехать дальше, в Данди, найти там пансион или дешевую гостиницу? Если бы у него оставались ключи от квартиры Клэр… но, остановившись у нее, он рисковал столкнуться с Финолой Фиак. Возможно, она предупредила соседей о существовании блудного братца — нарушителя спокойствия? Не дай им бог заняться выяснением отношений с ней в предрассветный час. Таких дров наломать можно…

Он выбрался из машины и распрямил спину. Над головой мерцали мириады крошечных звезд, но их свет не проникал сквозь кроны. Под ногами было черно, как в погребе, машина еле угадывалась серым пятном. Он вытащил виски и прислонился к остывающему капоту. Останусь здесь, решил он, нужно расслабиться, поверить, что в этом удаленном от человеческих голосов и света месте нет и не может быть ничего враждебного. Ну что тут может быть страшного? Заберись на дерево — и увидишь огоньки какой-нибудь деревни. Не думает же он, что вдруг, неожиданно, на поляне появится Рузиндана с мегафоном в руке, как, по рассказам Одетты, он появился тогда на площади перед церковью, издевался над ними, называл тараканами, гадами, а затем приказал своим людям не оставлять незаполненной ни одной могилы. Нет. Этому лесу не было до него дела, он не знал о нем, не ждал его приезда. В этом лесу был только лес. Если здесь и обитали страхи, то только те, что он привез с собой из Лондона.

Отвинтив крышку, Клем сделал глоток из бутылки. Неожиданно ему захотелось засвистеть, и он улыбнулся в темноте нелепости своего желания. Вдруг в двадцати-тридцати шагах справа от него послышался шум какого-то движения или падения, испугавший его так сильно, что он ахнул, совершенно театрально, как это делали героини в старых фильмах.