— Мисс Олдфилд, у меня есть подозрение, что вы вознамерились этим небрежным вопросом обидеть меня, но вынужден вам сказать: вы добились прямо противоположного эффекта. Да, я романтик! К тому же у меня сегодня праздник: одна прелестная юная особа не с серыми, а сине-голубыми глазами, перепугав меня до смерти, оживает на глазах. Она уже воспринимает кое-какие слова, иногда откликается на мои нелепые шутки и, возможно, после перенесенного легкого сотрясения мозга заставит себя наконец заметить то, чего не замечала раньше.

Элен взмолилась:

— Филипп, прошу, помолчи минуту. Мне больно смеяться.

Какое-то время он, увлеченный собственной клоунадой, не замечал состояния собеседницы, но вдруг увидел, что смех, который он старательно пытался у нее вызвать, доставляет Элен не самые приятные ощущения. Филипп бросился к ней, хотел взять ее руку, но, пугаясь самой мысли, что может причинить боль, остановился с таким горестным выражением лица, что больной снова пришлось бороться со спазмами смеха.

— Филипп, не забывай, я еще не совсем здорова, и положительные эмоции должны строго дозироваться. — Против воли Элен слова, которым она хотела придать веселый оттенок, прозвучали серьезно.

Джексон был близок к отчаянию.

— Эй, Мистер Скорбь, — утешающе окликнула Элен, — резко менять температуру лекарства тоже не стоит. Прибавьте оптимизма. Кажется, здесь кто-то говорил о празднике?

Джексон, задумчиво потирая подбородок, смотрел на Элен. Потом махнул рукой, будто пытаясь скинуть не понравившуюся ей маску, и засуетился, готовя обещанное торжество.

Жестом услужливого официанта он сдернул со стола скатерть и расстелил ее на ковре. Присел, примерился, видно ли с этого места глаза Элен, передвинул скатерть вправо. Снова присел, ища синеву любопытных глаз, и остался доволен. Затем вынул из пакета тарелочки, коробочки с салатами, паштетами и другой снедью. Фрукты замысловатой пирамидой выложил в центре импровизированного стола и рядком выстроил бутылки с шампанским, виски и минеральной водой. Оглядел свою работу, снова подвигал туда-сюда предметы сервировки и наконец решился спросить:

— Как?

— Прекрасно! Теперь можешь спокойно идти домой. Пойми мою тревогу: если ты задержишься, то, чего доброго, нанесешь натюрморту непоправимый ущерб. А так он будет звать меня к нормальной жизни. Кстати, о вкусе пищи ты тоже будешь рассказывать?

— Мисс, вы сводите меня с ума. Вы или ваша болезнь или вы с вашей болезнью совершенно изменили меня. Я даже не предполагал, сколько во мне терпения! Элен, ты и вправду действуешь на меня благотворно. Я чувствую, что становлюсь все лучше и лучше.

— Только не переусердствуй. По-моему, и стартовое положение было не таким уж плохим.

— Элен, а мы с тобой умеем говорить серьезно? Или еще предстоит учиться? Учти, я все равно неблагородно воспользуюсь тем, что ты не в состоянии удрать, и навяжу тебе разговор.

— Угроза? Спасибо, что предупредил. Ничто столь успешно не мобилизует мои силы, как угроза серьезной беседы. Знаешь, интуиция мне подсказывает, что на столе есть паштет…

— С шампиньонами, — поспешил уточнить Филипп.

— Пожалуй, мне хочется именно паштета с шампиньонами.

— Выпьешь что-нибудь? — спросил он, уже открыв для себя виски.

— Пожалуй, пару глотков шампанского, но не сейчас, а когда вернется Клара. Однако с удовольствием посмотрю, как ты выпьешь. На этот раз можешь не рассказывать о своих ощущениях, — я и так знаю, насколько противен вкус виски.

— По-моему, ты желаешь мне приятного аппетита? — высказал догадку Филипп. — Тост позволишь?

— Давай я буду тосты говорить, а ты выпивать.