Письмо Жозефа

Марсель. 10 ноября 1998 г.

Дорогая Зита!

В субботу вечером я видел Максима в «Лесном уголке». Все столики были заняты молодежью. Я сидел в глубине зала (довольно большого) и ждал. По правде говоря, я пришел не ради музыки. Дело в том, что мне стало известно из достоверных источников (от одного из клиентов Шаторенара, который сам пианист‑любитель), что наш братец возымел намерение написать «биографию» Орелин. Он сам признает это без смущения и уверток. Он утверждает, что таким образом отдает должное нашей кузине. «Я должен изложить в письменном виде, – он так и сказал – “изложить в письменном виде”, – то, что знаю лишь я один. Таким образом я уплачу долг».

– Что это на тебя нашло? – спросил я его. – Или джаза тебе уже мало? Тебя потянуло на литературу?

Он мне ответил буквально следующее (сейчас найду его выражение, которое я записал на обратной стороне конверта). Он мне ответил, что мало‑помалу теряет память и что он решил принять участие в беге наперегонки с забвением! Бег наперегонки, можешь себе представить! Чтобы выполнить данное некогда обещание!

– Ты что же, собираешься все рассказать? – спросил я его, особенно нажимая на слово «все», чтобы было ясно, что, собственно, я имею в виду.

– Да, – провозгласил он. (Я так и записал на конверте большими буквами: ДА!)

– Но ведь есть подробности, которые публике незачем знать, и будет лучше, если они не выйдут за пределы семьи.

– Это еще почему? – буркнул он.

– Послушай, Максим, а ты подумал, что будут говорить о нас?

Я повысил голос, вокруг зашикали, и бармен попросил меня говорить потише. Да, забыл тебе сказать, что весь этот разговор происходил за стойкой. Мы сидели на табуретах, а на сцене показывали отвратительный номер с мышами и револьверами.

Дорогая сестренка, слово в слово передаю тебе ответ Максима. На мой вопрос, подумал ли он о том, что скажут про нас, он опустил голову, уперся взглядом в свои лакированные туфли и проворчал в бороду:

– Это меня как‑то меньше всего заботит.

Затем он сполз с табурета, почистил туфли носовым платком и, поднявшись на сцену, уселся за рояль.

Я заказал арманьяк и стал ждать. Я не очень‑то разбираюсь в джазе и не могу сказать, хорошо он играл или нет, но после каждой пьесы ему хлопали. Его выступление длилось добрых три четверти часа, и у меня было достаточно времени, чтобы записать наш разговор, с тем чтобы потом передать его тебе, так как с этого момента мне стало ясно, что только ты можешь отговорить его от этой затеи. Эта мысль меня немного успокоила. Когда он закончил играть и вернулся ко мне в бар, я заказал бутылку шампанского, и мы завершили вечер более приятным образом. В три часа ночи, поскольку шел сильный дождь, я отвез его домой на машине. Он уговорил меня подняться посмотреть его новую квартиру и дал почитать свою прозу.

Моя дорогая Зита, ты поймешь мое беспокойство, когда прочтешь рукопись, которую он позволил мне взять с собой. Рассказ о нашей молодости, прошедшей в Ниме, состоит из такой смеси вымысла и несообразной чепухи, что я по‑настоящему испугался.

Даже когда он рассказывает о событиях, действительно имевших место, таких, как его проблемы роста или болезнь нашей матери, он не может обойтись без того, чтобы не извратить все на свой манер, исказить, приукрасить одни события, а о других сообщить лишь половину, приспособленную к его взглядам на жизнь. Взять хотя бы это его описание нашей виллы, не имеющее ничего общего с реальностью.

Может быть, во всем виноваты медикаменты или алкоголь, но, как ты понимаешь, от этого не легче.

То, что Максим всегда был мифоманом, это нам всем хорошо известно.