До края пустыми оставалось еще несколько дней пути, когда превзошло худшее, и Ориэлла наконец не выдержала жары и переутомления. Ее спутники, прожив всю жизнь в жарком климате, легче переносили эту палящую духоту, и даже Анвар научился кое-как справляться с ней за то страшное время, что провел в невольничьем лагере. Ориэллу, напротив, все время обрызгивали, сначала как воина арены, потом — как избранницу Харина. И все же, несмотря на это, она, конечно, выдержала бы, если бы сама не доводила себя до полного изнеможения. С каждым днем ее страдания становились вес сильнее, пока наконец с волшебницей не произошло то, что Язур назвал солнечным ударом.

Удушающая жара сменилась липким ознобом. Голова гудела, Ориэлла вымоталась, ее тошнило. Волшебница не могла ничего есть и настолько ослабла, что нечего было и думать попробовать вылечиться самой. Все, что ей оставалось, — это отчаянно цепляться за луку седла и пытаться не упасть с лошади. Когда они достигли последнего оазиса и Анвару пришлось снять ее с коня, она едва заметила это. Но когда юноша мягко опустил ее на землю, волшебница не успела ускользнуть в желанное забытье — ее остановил крик, эхом прозвучавший в мозгу: слабая, жалкая мольба о помощи. Ориэлла попыталась сесть, слабо сопротивляясь твердым рукам Анвара и не обращая внимания на боль, от которой раскалывалась голова.

— Шиа! — прошептала она. — Где Шиа?

Казалось, ничто в мире не способно убедить Язура вернуться назад и отыскать Шиа, но волшебница настолько вышла из себя, что воин наконец сдался. Прошел целый час, прежде чем он вернулся с огромной пантерой, безвольно висящей поперек крупа его спотыкающейся и всхрапывающей лошади. Как раз в это время Нэрени протирала холодной губкой охваченное лихорадкой тело волшебницы, а Боан поил девушку водой — она не могла пить помногу. Анвар вышагивал туда-сюда, бросая беспокойные взгляды на Ориэллу. Его запорошенное пылью лицо тревожно хмурилось, юноша проклинал собственное бессилие, и то, что в тревоге о ней позабыл про Шиа. Молодой человек помог Боану снять пантеру с дрожащей от страха лошади, положил ее рядом с Ориэллой и, поглаживая изящную черную голову, покрытую теперь слоем пыли, прислушался к хриплому неровному дыханию. Через какое-то время Шиа открыла глаза, но вместо прежнего гордого сияния Анвар увидел лишь жалкий тусклый блеск. Ее мысль, подобно рассеивающемуся облачку дыма, неясно мелькнула в сознании юноши.

— Прощай.

Анвар сжал кровоточащие лапы, чувствуя, как постепенно угасает искра жизни и перестает биться ее большое сердце.

— Прощай, мой друг, — прошептал он.

— Черт бы побрал ваши прощания! — Голос Ориэллы хлестнул Анвара как пощечина. Обернувшись, он увидел мрачные глаза и бледное, но решительное лицо волшебницы. Прежде чем он успел помешать, она мысленно потянулась к Шиа и накрепко соединилась с умирающей подругой.

Безвольное тело волшебницы повалилось вбок, свободное от контроля сознания, которое в невообразимой дали отсюда боролось, стараясь удержать душу Шиа в угасающем теле пантеры. Беспомощный и потрясенный молодой человек подхватил Ориэллу, не в силах дотянуться до нее. Сердце юноши сжал ледяной ужас. Он знал, чего она добивается — разве не то же самое она сделала в невольничьем лагере, когда отыскала его собственный отчаявшийся дух и благополучно возвратила домой? Но на этот раз она измотана, ослаблена и больна. На этот раз у нее нет сил для такой борьбы, и никто не помешает Шиа потянуть ее душу за собой, в бездны смерти. И у Ориэллы не будет сил вернуться, Анвар отчаянно освободил свое сознание, как учила его волшебница, пытаясь отыскать девушку, обнаружить хоть малейший след ее присутствия.