Не нужно было торопиться, смотреть в оба и кричать на тех, кто не желал ждать своей очереди. Можно просто умиротворенно грести и получать удовольствие не только от процесса, но и от вида самих волн. Тогда, в свой первый приезд, он не понял, что серфинг — это не просто катание на волнах. Теперь же он осознал, что все его действия — подгребание, седлание волн и ухищрения, предпринимаемые, чтобы на них удержаться, — это единый ритуал. Все вокруг — элементы единого целого: птицы, дельфины, морские водоросли в прогретой солнцем воде и сам он тоже. Это же, наверное, тогда ощущали и два молодых человека — Престон и Хаунд. Он думал о том, что и раньше пляжи, подобные этому, были редки, как жемчужины, прибитые морем к береговой кромке. Такая находка должна была казаться невероятной удачей, обретенным навеки счастьем. А сейчас он видел мусор и пену, оставшиеся от этой мечты, и думал о том, что не только Престон и Хаунд утратили эту мечту. Пирс, вода, битком набитая серферами средней руки, весь этот балаган, который представляет из себя столица серфинга… То, в чем раньше Айк видел энергию и волю к жизни, теперь обернулось отчаянием и безысходностью, усталостью, побеждаемой только кокаином. Они все потеряли. Ныне было только падение, и не было пути наверх. Сейчас это стало очевидно — намного очевиднее, чем когда то же самое пытался объяснить ему Престон. Он тогда не понял, что Престон прав. В этом едином движении было нечто, за что можно держаться и на чем можно построить свою жизнь. И сейчас Айк был уверен, что все сложится, если только ему удастся вырваться отсюда и увезти с собой Мишель.

Мишель лежала на животе с закрытыми глазами. Айк подошел и остановился немного поодаль, думая, что она спит. Она была в купальнике, и лифчик не был застегнут. Ее ноги и руки казались тоньше, чем он их помнил. Вдоль бедер поблескивали золотистые волоски. Он снова подумал о том, чего лишился по собственной вине, и жалость к самому себе, желание все это восполнить всколыхнулись в нем, словно поднятая ветром дорожная пыль. Даже голова закружилась. Он стянул мокрый гидрокостюм и лег рядом.

Его тело было холодным и влажным, ее — горячим, прогретым солнцем. Когда он прижался к ней, Мишель вздрогнула и поежилась, а потом повернулась к нему и засмеялась.

— У тебя хорошо получается, — шепнула она, — я смотрела.

К ее коже прилипли песчинки, особенно там, во влажных белых ложбинках под грудями, хоть она и лежала на полотенце. Он приблизил к ней лицо и взял в рот сосок, чувствуя на языке эти крошечные песчинки. Айк водил губами по ее телу, пробовал на вкус кожу. Она выгнулась под ним, и солнце ударило ему в спину. Стаскивая с нее купальные трусики, он ощутил ее пальцы в своих волосах, и вот уже они оба — обнаженные на белом прямоугольнике полотенца. Айк целовал ее в лицо и чувствовал, как она ведет его в себя. Он кончил почти сразу и еще долго содрогался всем телом, как если бы излил в нее всего себя. Айк закрыл глаза и прижался лицом к россыпи светлых волос, слушая, как, зажатое в тиски между их телами, колотится его сердце. Он все еще не вышел из нее и слегка шевелился в ней, словно ему было мало, но вдруг его внимание отвлекла боль в виске — будто кольнуло кожу. Айк поднял голову. В волосах Мишель, рассыпавшихся по полотенцу золотистым ореолом, внезапно мелькнуло что-то белое. Слоновая кость. Красивая вещица в восточном стиле, из слоновой кости — изящный аллигатор с пастью длиной в две трети его туловища держал в зубах золотисто-рыжие волосы Мишель. Так же как когда-то — угольно-черные пряди Эллен Такер.

Глава тридцать седьмая

Он все еще не выходил из нее, но словно окаменел. Айк смотрел на гребень не отрываясь и вдруг почувствовал, что она тоже смотрит — смотрит на его громадную, на все плечо татуировку, и на лице ее смешались изумление и ужас.