Ограждать было, конечно, нелегко. Мишель знала, как много времени он проводит у Хаунда, и Айк не сомневался, что она не забыла, как он не сумел ей ответить. С другой стороны, Хаунд отлично видел, что Айк старается не вмешивать в их дела Мишель. Время от времени он спрашивал о ней, Айк находил какой-нибудь удобоваримый предлог, а Хаунд лишь пожимал плечами и говорил: «В другой раз». Айк только укреплялся в решимости держать ее подальше от всего, что творилось у Хаунда. Его неотвязно преследовал один образ — Престон Марш, сидящий возле костра, говорит, что порой хочется, чтобы было именно так, как ты хочешь, а если уж нет — пусть лучше не будет вовсе. К тому времени, когда он осознал, насколько бесплодными, бессмысленными, бестолковыми были его усилия, все было кончено.

Однажды утром было жарко и душно, и простыни взмокли от их пота. Они занимались любовью, и уже довольно долго. Пока он двигался над ней, в голову пришла шальная мысль, что неплохо бы проделать все это перед камерой и чтобы самоанцы смотрели. Эта фантазия обожгла его, но в то же время наполнила восторгом. Ему захотелось сделать Мишель больно. Он вышел из нее и поставил на колени, так, чтобы зайти сзади, но этого почему-то было недостаточно. На спине у нее лежал лоскуток света, а поясница, как и у него, была влажная и скользкая. Он снова вышел из нее и засунул пальцы ей во влагалище, а потом в задний проход. Она попыталась вырваться и повернулась к нему лицом, но он держал ее крепко и вошел в нее медленно, напряженно, потому что с непривычки ему было больно. Однако он видел, что ей намного больнее, и это было как раз то, чего он хотел. Он задвигался сильнее, пытаясь войти так глубоко, как только возможно, и не выпускал ее, пока не кончил. Потом Айк отвалился, задыхаясь, с бешено колотящимся сердцем, встал и вышел на крыльцо, чтобы солнце высушило пот, заливший его грудь и ноги. Он стоял, прищурившись от яркого света, слушал шум шоссе и отдаленное грохотание прибоя, а из головы не шла мысль — происходит что-то ужасное. Он никогда еще не поступал так с ней — только не с ней. Это не давало ему покоя. Он смотрел на пожухлую траву и нефтекачалку и пытался думать о чем-нибудь другом. Но сейчас ему вообще думать было трудно: солнце светило слишком ярко, и голова гудела оттого, что два дня он держался на одном кокаине и вовсе не спал. Тут на крыльцо вышла Мишель. Она завернулась в купальное полотенце. Мишель плакала. Ничего не говорила, просто смотрела покрасневшими, полными слез глазами. Солнце осветило два ручейка, сбегающих вниз по щекам, и закушенную нижнюю губку. Она словно ждала, что сейчас он все объяснит, скажет хотя бы, что сам не понимал, что делает из-за этого чертова солнца, которое светило как бешеное, посыпая все неоновым бисером — деревья, траву, лицо Мишель. Она не сводила с него глаз и все чего-то ждала, пока Айк не ударил это вопрошающее лицо так, что у него зазвенела ладонь. И внезапно, каким-то непонятным ему образом, он оказался перед ней на коленях и рыдал как ребенок, зарывшись лицом в пляжное полотенце, а она гладила его волосы.

Все закончилось в четверг — это Айк запомнил навсегда, — в ту самую неделю, когда Престон вернулся в Хантингтон-Бич.

Он поднялся рано, собрался половить пришедшие с запада невысокие волны. Хаунда на пирсе не оказалось. Айк пробыл в воде примерно с час и пошел домой. Ему нравилось будить по утрам Мишель, нравилось, какая она сонная и теплая, и то, как светит в запыленное стекло солнце.