Глаза Г’нды Ке из-под напухших век тревожно спрашивали: «Что будут делать со мной?» Поэтому Уалицтли громко заявил:

— Я принесу особые снадобья! — И вышел из хижины.

Я стоял, глядя на умирающую женщину без тени сочувствия. Ей удалось восстановить дыхание и заговорить, однако сбивчиво, голосом, больше походившим на хрип.

— Г’нда Ке не должна... умереть здесь.

— Здесь или в другом месте, какая разница, — прозвучал мой холодный ответ. — Похоже, таков твой тонали: закончить дни и дороги именно здесь. По части способов избавления от тех, кто всю жизнь причинял людям зло, боги гораздо изобретательнее меня.

Она повторила ещё раз:

— Г’нда Ке не должна... умереть здесь. Среди этих дикарей.

Я пожал плечами.

— Эти дикари — твои соплеменники, а это захолустье — твоя родина. Даже укусивший тебя паук относится к местной разновидности. По-моему, тебе как раз и подобает принять смерть не от руки разгневанного человека, но от укуса ничтожной, мелкой козявки.

— Г’нда Ке не должна... умереть здесь, — произнесла женщина снова, и мне показалось, как будто говорила она для себя, а вовсе не обращалась ко мне. — Здесь... Г’нду Ке не... не будут помнить. Г’нда Ке должна... остаться в памяти... Г’нда Ке должна была... стать знатной. Чтобы её имя... кончалось... на «цин».

— Ещё чего не хватало! Мне приходилось знавать женщин, которые заслуживали уважительного «цин». Ты же — до самого последнего времени — стремилась причинять людям одно только зло. И несмотря на всё своё грандиозное самомнение, несмотря на всю свою ложь, всё двуличие и все злые дела, ты не смогла обмануть свой тонали. Он показал, кто ты есть на самом деле: существо, столь же переполненное ядом, как паук. И столь же мелкое и незначительное.

Тут вернулся Уалицтли. Он опустился на колени и присыпал открытую рану на ноге Г’нды Ке обычным пикфетль.

— Это вызовет онемение и успокоит боль снаружи, моя госпожа. А это, — он поднёс к её распухшим губам тыквенный черпак, — надо выпить. Снадобье ослабит боли внутри.

Когда целитель поднялся и подошёл ко мне, я проворчал:

— Не припоминаю, чтобы давал тебе разрешения облегчить её муки. Сама-то Г’нда Ке всю жизнь только и делала, что издевалась над другими людьми.

— Я не спрашивал твоего разрешения, Тенамаксцин, и я не собираюсь просить у тебя прощения. Я тикитль. И верность призванию для меня даже выше верности правителю. Ни один тикитль не может победить смерть, но он может сделать её менее долгой и мучительной. Эта женщина заснёт и во сне умрёт.

Мне осталось лишь промолчать. Набухшие веки Г’нды Ке опустились, а то, что произошло потом, как я знаю, удивило Уалицтли не меньше, чем меня или знахаря йаки.

Из отверстия в ноге Г’нды Ке начала тонкой струйкой вытекать жидкость — не кровь, подчёркиваю, не кровь, а именно жидкость — такая же прозрачная и не густая, как вода. Потом появились другие жидкости — более вязкие и такие же бесцветные, но зловонные как её рана. Струйка перешла в поток, ещё более вонючий, и те же смердящие вещества начали вытекать из её рта, ушей и отверстий между ног.

Затем всё тело Г’нды Ке стало медленно, но верно сдуваться, и когда туго натянутая кожа обвисла, ягуаровые пятна на ней съёжились, превратившись в россыпь обычных крапинок. Но потом, когда по всей коже пошли борозды, колеи, складки и морщины, стали исчезать и они. Поток жидкостей усилился: часть их впиталась в земляной пол, часть осталась в виде лужицы густой слизи, от которой мы трое с опаской отступили подальше.

Лицо Г’нды Ке стало терять форму, плоть исчезла, и сморщившаяся кожа облепила череп. Волосы выпали. Истечение гноя и слизи стало ослабевать, поток уменьшился до тоненькой струйки, и наконец тот бурдюк из кожи, что ещё недавно был женщиной, опустел.