Лицо Г’нды Ке стало терять форму, плоть исчезла, и сморщившаяся кожа облепила череп. Волосы выпали. Истечение гноя и слизи стало ослабевать, поток уменьшился до тоненькой струйки, и наконец тот бурдюк из кожи, что ещё недавно был женщиной, опустел. Когда же и этот мешок начал рваться, расползаться на опадающие клочья и растворяться на полу в жижу, тикитль в маске издал вопль неприкрытого ужаса и мигом выскочил из хижины.

Мы с Уалицтли не отрывая глаз взирали на происходящее диво, пока от Г’нды Ке не осталось ничего, кроме покрытого слизью серо-белого скелета, нескольких прядей волос да разбросанных ногтей с пальцев рук и ног. Потом мы уставились друг на друга.

— Она хотела, чтобы о ней помнили, — сказал я, стараясь, чтобы голос мой не дрожал. — И уж тот майо в маске точно запомнит Г’нду Ке. Что за снадобье, во имя всех богов, ты дал ей выпить?

Голосом дрожащим, как и мой, Уалицтли пробормотал:

— Это не моих рук дело. И не результат действия паучьего яда. Тут имеет место нечто невероятное, даже более невероятное, чем происшествие с той девушкой Пакапетль. Рискну предположить, что ни один тикитль никогда не видел ничего подобного.

Осторожно переступив через вонючую и скользкую лужицу, он нагнулся и коснулся ребра скелета, которое тут же отделилось от остова. Лекарь опасливо поднял его, осмотрел и подошёл, чтобы показать мне.

— Но нечто подобное, — сказал он, — мне доводилось видеть раньше. Смотри.

Не прилагая усилий, целитель разломил ребро между пальцами.

— Ты, может быть, помнишь, что, когда твой дядя Миксцин привёл в Ацтлан из Теночтитлана воинов и мастеровых, те начали осушать окружавшие наш город вонючие болота. В ходе работ из земли и трясины извлекли разрозненные части великого множества скелетов — и людей, и животных. Призвали самого мудрого тикитля Ацтлана. Он осмотрел кости и объявил, что они старые, просто древние, возраст их насчитывает вязанки вязанок лет. По его предположению, то были останки людей и животных, поглощённых существовавшими на том месте в незапамятные времена зыбучими песками. Мне довелось познакомиться с тем тикитлем, до того как он умер, и у него ещё хранились некоторые из таких костей. Они были хрупкими и крошились, в точности, как это ребро.

Мы оба обернулись снова и посмотрели на уже распавшийся скелет Г’нды Ке.

— Ни я, ни паук не могли убить эту женщину, — промолвил не без трепета Уалицтли. — Она уже была мертва, Тенамаксцин, за вязанки вязанок лет до того, как родились мы с тобой.

Выйдя из хижины, мы увидели, как тикитль майо носится по деревне и орёт во всю глотку что-то бессвязное. В свой огромной маске, которая вроде бы должна была внушать почтение, он выглядел очень глупо, и все остальные майо смотрели на него изумлённо и недоверчиво. Мне пришло в голову, что если вся деревня начнёт обсуждать загадочную смерть Г’нды Ке, то у старейшин может появиться лишний повод для подозрений в отношении меня, а потому следует уничтожить все следы этой женщины. Пусть её кончина будет окутана ещё большей тайной, а знахарь не сможет доказать свой невероятный рассказ.

— Ты вроде говорил, будто носишь в своей торбе некое воспламеняющееся вещество, — сказал я Уалицтли.

Он кивнул и вытащил кожаную флягу с какой-то жидкостью.

— Разбрызгай это по всей хижине.

Потом, вместо того чтобы выйти и прихватить головешку из всегда горевшего посреди деревни костра, я украдкой воспользовался своим зажигательным стеклом, и в считанные мгновения тростниковая хижина запылала ярким пламенем. К величайшему изумлению йаки (мы с Уалицтли притворились, будто изумлены не меньше), хижину со всем её содержимым стремительно пожрал огонь.

Возможно, в результате местный знахарь приобрёл репутацию выдумщика и болтуна, но зато старейшины и не подумали потребовать от меня объяснения этих странных происшествий.