Сами по себе, за исключением немногих съедобных, моллюски женщинам не нужны. Островитянки охотятся за кинуча — «устричными сердцами». То есть за жемчугом. За время пребывания на островах я видел жемчуг в таком количестве, что его хватило бы на покупку целого города. В основном жемчужины были идеально круглыми и гладкими, но некоторые имели форму луковиц. Размеры их были самыми разными: от совсем крохотных, величиной с муху, до крупных. Самым распространённым цветом кинуча являлся нежно светящийся белый, но встречались и розовые жемчужины, и бледно-голубые, и очень редко серебристо-серые, как грозовые облака. Жемчуг именно потому и стоит так дорого, что встречается очень редко, хотя, казалось бы, если жемчужина — это сердце устрицы, то логично было бы предположить, что сердце должно иметься у всех.

— Сердце-то есть у всех, — пояснила мне однажды Сверчок, — но у всех раковин оно разное. И лишь у немногих настоящее, драгоценное. Как и у людей. — Она склонила набок хорошенькую головку. — Вот твоё сердце, Тенамакстли, ведь именно оно вмешает в себя чувства, правда? Такие, как любовь?

— Похоже на то, — ответил я и рассмеялся. — Оно бьётся сильнее, стоит мне в кого-то влюбиться.

Женщина кивнула.

— И моё тоже, когда я с любовью смотрю на свою малышку Тирипетси. Но не у всех водных моллюсков есть сердца, способные испытывать чувства, подобные человеческим. По большей части они просто лежат на дне, ждут, когда водные течения сами принесут им пищу, не стремятся ни к чему, кроме безмятежности своих устричных полей, и ничего не делают, лишь просто существуют столько, сколько могут.

Я хотел было возразить, что тоже самое наверняка справедливо и в отношении многих её соплеменниц, да и вообще, значительной части человечества, но Сверчок продолжила:

— Только в одной из множества раковин, — может быть, одной на сотню сотен, — имеется сердце, которое может чувствовать, которое способно желать чего-то большего. Такое сердце и превращается в кинуча — прекрасную драгоценность.

Разумеется, придумать такую чушь могли только на островах Женщин, однако здесь эта нежная легенда звучала чуть ли не правдоподобно, и если не ум, то сердце моё не позволяло её опровергать. И теперь, возвращаясь мыслями в то время, я думаю, что полюбил Иксинатси как раз в тот день, когда она рассказала мне это.

Наверное, именно вера в моллюсков с чувствующими сердцами помогала ей в те дни, когда, сотни раз подряд ныряя на дно и вылавливая великое множество моллюсков, она, бывало, не добывала ни единой жемчужины. И при этом Сверчок ни разу не обругала ни устриц, ни богов, она даже ни разу не плюнула в море, досадуя, что целый день тяжких трудов пошёл насмарку. Лично я бы на её месте не выдержал и дал волю чувствам.

Да уж, труд ныряльщиц необычайно тяжёл. Мне это известно не понаслышке, поскольку я сам, тайком, выбрав место, где женщины в тот день не работали, разок нырнул на дно и даже ухитрился отколупнуть от подводной скалы одну ракушку. Но и только — задержаться под водой дольше мне не удалось. Правда, островитянки начинают нырять ещё в детстве и постепенно так разрабатывают грудную клетку, что могут задерживать дыхание и оставаться под водой поразительно долгое время. И действительно, груди у этих женщин примечательны. Таких я больше нигде не видел.

— Посмотри на них, — сказала Сверчок, держа по одной из своих великолепных грудей в каждой руке.