— Вообще-то я предпочёл бы другое имя.

— Что? Другое?

— Кажется, — осторожно сказал я, — есть такое христианское имя — Хуан.

— Ну да, есть, — отозвался Алонсо с озадаченным видом.

Видите ли, раз уж меня вынудили согласиться на христианское имя, я рассудил, что предпочтительнее будет получить имя, навязанное в своё время белыми моему покойному отцу, Микстли. Но нотариус, очевидно, никак не связал мои слова с казнённым вчера человеком, потому что заметил:

— Э, да ты, я смотрю, уже кое-что знаешь о нашей вере. Хуан, или, иначе, Иоанн, был любимым учеником Иисуса.

Я промолчал, ибо это для меня звучало тарабарщиной.

— Значит, ты бы хотел, чтобы тебя окрестили Хуаном?

— Ну, если нет никакого правила, запрещающего...

— Нет, запрета нет, но позволь мне спросить...

Алонсо снова повернулся к толстому священнику и, после того как они посовещались, сказал:

— Отец Игнасио говорит, что на этот же день приходится праздник не слишком известного святого Джона Йоркского, бывшего приором где-то в Англии. Джон — это на английский лад всё равно, что Хуан, так что тебе окрестят Хуаном Британико.

Большая часть его речи так и осталась для меня непонятной, а когда священник побрызгал мне на голову водой и дал полизать с ладони соли, я счёл весь этот ритуал полнейшей бессмыслицей. Однако выполнил всё, как от меня требовали, ибо это явно много значило для Алонсо, а мне вовсе не хотелось его разочаровывать.

Таким образом, я стал Хуаном Британико и — хотя, конечно, в то время об этом ещё не догадывался, — снова оказался жертвой злонамеренной игры богов, подстраивающих то, что смертным кажется случайными совпадениями. Хотя я в дальнейшем называл себя этим именем крайне редко, вышло так, что в конце концов его услышали иноземцы, даже более чуждые, чем испанцы, и это повлекло за собой некоторые весьма необычные последствия.

— Так вот, Хуан Британико, — сказал Алонсо, — а теперь давай решим, какие ещё занятия кроме испанского языка ты будешь посещать.

Он взял со стола священника бумагу и пробежался по ней взглядом.

— Наставления в христианском вероучении, это само собой. А если впоследствии ты почувствуешь призвание к духовному поприщу, то и латынь. Чтение, письмо — с этим можно подождать. Некоторые другие предметы преподаются только на испанском, так что и они подождут. Зато ремёслам обучают местные, и уроки ведутся на науатль. Скажи, что из этого перечня тебя привлекает?

И он начал читать список:

— Плотницкое ремесло, кузнечное ремесло, дубление кож, сапожное дело, сёдельное... шорное... выдувание стекла, разведение пчёл, прядение, ткачество, портновское ремесло, вышивка, плетение кружев, сбор милостыни...

— Попрошайничество? — изумлённо воскликнул я. — Ему тоже учат?

— На тот случай, если ты станешь монахом нищенствующего ордена.

— Вообще-то, — сухо заметил я, — у меня нет намерения стать монахом, но вот к нищенствующим я, пожалуй, принадлежу и сейчас. Раз уж живу в странноприимном доме.

Он поднял глаза от списка.

— Скажи-ка, Хуан Британико, хорошо ли ты сведущ в распознавании рисунков, составляющих книги ацтеков и майя?

— Учили меня этому как следует, — ответил я. — Но говорить, насколько хорошо я в этом сведущ, с моей стороны было бы нескромно.

— Не исключено, что ты смог бы оказать мне помощь. Я пытаюсь перевести на испанский язык те немногие старые книги, которые избежали уничтожения. Ведь почти все они были преданы огню как языческие, демонопоклоннические и вредные для спасения души. Теперь мне приходится разбираться с текстами, записанными с помощью рисунков.