С подобным испанским обычаем я ещё не сталкивался. Разумеется, и среди нас, индейцев, бывали случаи, когда дети, по причине болезни, войны или иного несчастья, лишались одного, а то и обоих родителей. Но слова «сирота» ни в одном из известных мне языков Сего Мира просто не было. По той причине, что ни один ребёнок не оказывался брошенным или отданным на попечение общества. Ребёнок считался драгоценным даром и, оставшись без родителей, тут же принимался в другую семью, хоть бездетную, хоть многодетную.

— Хорошо хоть мне дали приличное первое имя, — продолжила Ребекка. — А вот тот убогий, — она украдкой указала на страшненького мальчонку, — сирота из приюта, получил от монахинь прозвание Нибла Цонцон.

— Аййа! — воскликнул я, отчасти смеясь, отчасти сочувствуя. — Оба его имени означают «Бестолковый, тупой, глупый»!

— Таков он и есть, — заметила Ребекка, обнажив в ухмылке жемчужные зубы. — Ты ведь слышал, как он, когда отвечает урок, заикается, запинается и пыхтит.

— По крайней мере, монахини дают вам, сиротам, образование, — сказал я. — Если, конечно, религиозные наставления можно назвать образованием.

— Для меня это и есть самое настоящее образование, — отвечала Ребекка. — Ведь я для того и учусь, чтобы в будущем самой постричься в монастырь. Надеть покрывало монахини.

— Я думал, что туфли, — растерянно пробормотал я.

— Какие ещё туфли?

— Не обращай внимания. А что это значит — надеть покрывало?

— Это значит, стать Христовой невестой.

— А я думал, Иисус Христос давно умер.

— Ох, Хуан Британико, ты и вправду не очень внимательно слушаешь нашего тете, — промолвила она столь же строгим тоном, как и Алонсо. — Я стану Христовой невестой не в этом смысле. Просто так называют всех монахинь.

— Что ж, это звучит лучше, чем Каналлуца, — согласился я. — А что, этот дурачок Нибла Цонцон тоже сменит имя?

— Вот уж нет! — расхохоталась она. — У него просто ума не хватит, чтобы вступить в какой-нибудь монашеский орден. Разве ты не знаешь, что после занятий в нашем классе тупица Цонцон спускается в подвал, где учится на подмастерье дубильщика. Вот почему от него всё время так скверно пахнет.

— Ладно, — сказал я, — тогда объясни мне, что это значит: быть невестой мёртвого божьего сына?

— Это значит, что, как и всякая невеста, я посвящу себя ему на всю оставшуюся жизнь. Я буду отвергать абсолютно всех смертных мужчин, любые плотские удовольствия, не допуская ни малейшей фривольности. Как только я пройду конфирмацию, приму первое причастие и стану послушницей в обители, моим долгом станет послушание, повиновение и... — она отвела глаза, — целомудрие.

— Но это время ещё не настало, — мягко заметил я.

— Однако настанет очень скоро, — промолвила девочка, не поднимая глаз.

— Ребекка, я почти на десять лет старше тебя.

— Ты красивый, — сказала она, всё ещё потупя очи. — Я хочу быть с тобой, чтобы это осталось в моей памяти на все те годы, когда у меня уже не сможет быть никого, кроме Иисуса Христа.

В этот момент маленькая девочка показалась мне достойной если не любви, то уж по крайней мере сочувствия. Я не мог отказать в столь робкой и нежной просьбе, даже если бы и захотел. А потому мы условились, когда стемнеет, встретиться в укромном месте, где я и одарил Ребекку тем, о чём она мечтала и что ей предстояло помнить всю жизнь.