Старуха помедлила, потом спросила:

— Выбросить младенца в канал?

По большому счёту это было бы благодеянием и для матери, и для новорождённого. А согласно обычаям Сего Мира подобное не только допускалось, но и предписывалось. От детей, рождавшихся со значительными телесными или умственными недостатками, избавлялись сразу же, как только эти недостатки обнаруживались. Никто не желал, чтобы неполноценные существа, вырастая, становились обузой и для себя, и для общества или, хуже того, начинали бы плодить себе подобных. Скорейшее избавление от этих несчастных не вызывало ни протестов, ни сожалений, ни скорби: все понимали, что необходимо поддерживать в потомстве физическую и умственную полноценность. А у сапотеков, славившегося красотой народа Туч, так и вовсе избавлялись даже от младенцев, которые были вполне здоровы, но просто безобразны.

Однако, напомнил я себе, это уже больше не прежний Сей Мир, вольный следовать своим вековым мудрым традициям. У меня сложилось впечатление, что христиане считают необходимым сохранять жизнь любым детям, в том числе и безнадёжно больным или ужасающим уродам, пусть даже эта жизнь обернётся сплошной мукой для них самих и их близких и станет кошмаром для окружающих. Правда, я не был уверен в существовании такого закона и решил спросить Алонсо, действительно ли христиане настолько лишены жалости и милосердия? Так или иначе, решать судьбу этого несчастного существа прямо сейчас не стоило, о чём я и заявил повитухе:

— Об этом следует спрашивать не меня. Нецтлин наверняка велел бы тебе избавиться от младенца. Но его нет, и решение теперь за одной лишь Ситлали. Мы подождём, пока она проснётся.

10

— Я хочу оставить ребёнка, — заявила Ситлали, когда после пробуждения я обратился к ней со словами сочувствия и утешения.

Она полностью осознавала, какие несчастья на неё обрушились, но, похоже, сейчас воспринимала их с большим самообладанием, чем накануне ночью.

— А ты подумала, с чем тебе придётся столкнуться? — спросил я. — Мало того что ты будешь вынуждена постоянно находиться при нём и ухаживать за ним, даже когда он станет взрослым, так ещё и всю жизнь тебя будут презирать соплеменники, особенно жрецы. Люди станут над тобой насмехаться. А что за тонали уготован твоему сыну? Жизнь в полной зависимости от матери. Невозможность просто обслуживать себя, не говоря уж о преодолении хотя бы незначительных трудностей. И вдобавок полное отсутствие надежды на то, что ему удастся каким-то образом заслужить в этой жизни грядущее блаженство в Тонатиукане. Ведь ни один тональпокуи никогда не посмеет даже свериться со своей книгой предзнаменований, чтобы дать этому ребёнку благоприятное имя.

— Значит, — отозвалась Ситлали, ничуть не смутившись, — его единственным именем будет имя, данное по рождению. Вчера ведь был день Второго Ветра, не так ли? Ну что ж, пусть мой сын зовётся Оме-Ихикатль. Самое подходящее прозвание. У ветра тоже нет глаз.

— Ну вот, — сказал я, — ты сама произнесла это вслух. Оме-Ихикатль никогда даже не увидит тебя, Ситлали, никогда не узнает, как выглядит его собственная мать, никогда не женится и не подарит тебе внуков, не сможет стать тебе опорой в старости. Ты ещё молода, красива, искусна в своём ремесле и имеешь славный характер, но при всех этих достоинствах тебе вряд ли удастся найти себе другого мужа с таким тяжким приданым. Между тем...

— Пожалуйста, Тенамакстли, не надо, — тихонько попросила она. — Во сне я уже сталкивалась с этими препятствиями, со всеми по очереди. И ты прав: они страшны и почти непреодолимы. И тем не менее маленький Ихикатль — это всё, что осталось у меня от Нецтлина и нашей с ним жизни. Это немногое я хочу сохранить.

— Ну хорошо, — сказал я.