С тех пор время от времени он справлялся о здоровье и состоянии дел вдовы, и всякий раз я совершенно искренне и честно отвечал ему, что Ситлали всё ещё не может выходить из дома, поскольку должна заботиться об увечном ребёнке. Я заметил, что теперь Алонсо норовил задержать меня гораздо дольше того времени, когда я действительно мог приносить ему пользу, — находя для перевода всё более туманные, даже невразумительные и не имеющие значения письмена, выполненные невесть когда и где-то в дальних краях. Он делал это намеренно, чтобы увеличить моё маленькое жалованье, шедшее, как ему было известно, на содержание вдовы и младенца.

Бывая в соборе, я не упускал случая посетить мастерские, выделенные для работы Почотлю. Прежде чем взять мастера на службу, клирики поначалу испытали его искусство, дав Почотлю совсем немного золота, желая посмотреть, что хвалёный индейский мастер сможет сделать из этого материала. Что именно смастерил Почотль, я не помню, но его работа привела священников в восторг, и с тех пор дела у него пошли на лад. Золота и серебра ему стали выделять достаточно, причём сами заказчики лишь говорили, что им требуется — кубок, подсвечник или, скажем, кадило, — оставляя детали оформления на усмотрение ювелира. И, надо отметить, они ни разу об этом не пожалели.

Таким образом, Почотль сделался фактическим хозяином плавильни (где создавались сплавы и отливки), кузницы (где придавалась форма более грубым металлам вроде стали, железа и бронзы), помещения со ступками и тиглями (предназначенного для разжижения драгоценных металлов) и помещения с рабочими столами и полками (уставленными множеством инструментов для самой тонкой работы). Разумеется, при таком объёме и сложности задач у Почотля появилось множество помощников. Некоторые, вольнонаёмные, и сами раньше были в Теночтитлане золотых или серебряных дел мастерами, однако большую часть его штата составляли рабы, причём среди них преобладали мавры. Они выполняли самую простую, но тяжёлую работу, для которой годились лучше всего, ибо этим людям нипочём даже самый жгучий жар.

Естественно, Почотль был счастлив так, как будто живым вознёсся в блаженный загробный мир Тонатиукан.

— Ты заметил, Тенамакстли, что теперь, когда мне хорошо платят и я хорошо питаюсь, я снова становлюсь завидно толстым? — похвалялся он, с удовольствием и гордостью показывая мне свои новые творения и радуясь тому, что я восхищался ими не меньше священнослужителей. О другой же его работе мы в соборе даже не заговаривали. Всё, что касалось аркебузы, обсуждалось, только когда Почотль приходил ко мне домой. Естественно, в процессе работы у него возникали дополнительные вопросы, с которыми он время от времени ко мне обращался, — о том, как взаимодействуют те или иные детали.

Ну а потом Почотль и сам стал приносить мне домой изготовленные детали, чтобы я посмотрел, то ли это, что мне требуется.

— Тебе повезло, — говорил Почотль, — что одновременно с просьбой смастерить аркебузу ты устроил меня на работу в собор. Вот, например, изготовить длинное полое дуло для этого оружия было бы немыслимо без тех инструментов, которые теперь у меня есть. А как раз сегодня, когда я пытался скрутить тонкую полоску металла в ту самую спираль, которую ты называешь пружиной, и задумался, каким образом это сделать, меня неожиданно оторвал от размышлений некто падре Диего. Он начал с того, что заговорил со мной на науатль.

— Этот человек мне знаком, — сказали. — Он застал тебя врасплох, да? И уж он-то вряд ли поверил, что пружина может быть каким-либо элементом церковных украшений. Наверное, выбранил тебя за то, что ты занимаешься невесть чем, отлынивая от основной работы?

— Нет. Но он всё равно спросил, чем это я балуюсь. А я, вот ведь потеха, ответил, что у меня возникла идея изобретения, которую я пытаюсь претворить в жизнь.

— Ничего себе изобретение!

— То же самое сказал и падре Диего.