|
Мне было жаль его, но я пребывал в убеждении, что боги отнесутся к нему как к павшему в бою и его посмертная участь будет счастливой. Конечно, это не было настоящим сражением, но тем не менее я нанёс врагу уже второй удар. Теперь, после двух таких необъяснимых происшествий, белым людям придётся волей-неволей признать, что против них ведётся тайная война, и это неизбежно ввергнет их в замешательство, если не в страх. Я, как и обещал матери и дяде, стал червём, поедающим плод койакапули изнутри. Весь оставшийся день солдаты — по-моему, все до единого в городе — рыскали по туземным кварталам, обыскивая дома и рыночные прилавки, осматривая все кувшины, горшки, мешки и свёртки, находившиеся в руках у людей. Некоторых, обыскивая, даже заставляли раздеваться. Однако к концу дня испанцы бросили это бесполезное занятие. Вероятно, их офицеры решили, что незаконный порох (как оно и было на самом деле) надёжно спрятан, отдельные же его составляющие, если и будут у кого-то найдены, сами по себе безобидны, и их наличие может быть легко объяснено. Короче говоря, до нашей улицы волна обысков так и не докатилась, и я мог позволить себе просто сидеть дома, наслаждаясь растерянностью врагов.
Однако на следующий день настал мой черёд прийти в замешательство: от нотариуса Алонсо (который знал, где я живу) прибыл посланец с просьбой явиться к нотариусу, когда я смогу, но как можно скорее. Я облачился в испанское платье и отправился в собор, где приветствовал Алонсо, снова постаравшись напустить на себя глуповатый и безобидный вид. Не ответив на моё приветствие, Алонсо некоторое время хмуро рассматривал меня в упор, а потом спросил: — Хуан Британико, ты по-прежнему вспоминаешь меня всякий раз, когда пользуешься своим зажигательным стеклом? — Ну конечно, куатль Алонсо. Как ты и говорил, это весьма полезный... — Не называй меня больше «куатль», — отрезал он. — Боюсь, что мы больше не близнецы, не братья и даже не друзья. Боюсь также, что ты уже отбросил притворство и перестал делать вид, будто являешься кротким, смиренным христианином, с почтением повинующимся тем, кто выше тебя. — Я никогда не был кротким или смиренным, — последовал мой дерзкий ответ, — и никогда не считал, что белые христиане выше меня. Не называй меня больше Хуан Британико. Глаза Алонсо сердито блеснули, но он сдержался. — Выслушай же меня. Я не состою в армии и потому официально не участвую в той охоте на устроителя недавних беспорядков в городе, которую ведут солдаты. Но, как всякий порядочный и законопослушный гражданин, я обеспокоен. Речь не идёт о том, чтобы обвинить тебя лично, но мне известно, как широк круг твоих знакомств среди здешних индейцев. Полагаю, ты мог бы найти негодяя, виновного во всех этих деяниях, так же быстро, как в прошлый раз, когда возникла такая надобность, отыскал для нас ювелира. — Я всегда готов услужить тебе, нотариус, но не ценой предательства своих соотечественников, — ответил я с прежней дерзостью. Он тяжело вздохнул и сказал: — Ну что ж, пусть так. Когда-то мы были друзьями, и я не стану напрямую доносить на тебя властям. Но предупреждаю: с того момента, как ты покинешь эту комнату, за тобой будут неотступно следить. Каждый твой шаг, каждая твоя встреча, каждый разговор, каждый чих будут отслеживаться и записываться. Рано или поздно ты выдашь либо себя, либо, что, может быть, ещё хуже, дорого для тебя человека. И если не отправишься на костёр сам, то кто-то отправится туда непременно. — Это угроза, стерпеть которую нельзя, — отозвался я. — По существу, ты не оставил мне иного выбора, кроме как навсегда покинуть этот город. — Думаю, — холодно сказал Алонсо, — так будет лучше для тебя, для города и для всех, кто когда-либо был тебе близок. На этом мы и расстались. Я ушёл, и какой-то индеец, служивший при соборе, даже не пытаясь делать это незаметно, следовал за мной по пятам до самого дома. |
