Я упоминал уже, что мои соотечественники, в отличие от испанцев, предпочитающих несгорающие глиняные трубки, обычно курят лист пикфетль, набитый в то, что мы называем покуитль — трубочку из тростника или бумаги, которая медленно сгорает вместе с содержимым.

И мы, и белые люди, чтобы придать куреву необычный вкус или аромат, порой смешивали с пикфетль другие ингредиенты — измельчённый порошок какао, семена некоторых растений или засушенные цветочные лепестки. И сейчас я занялся чем-то подобным: скатывал тонкие трубочки, заполненные курительным листом, но смешанным не с ароматическими добавками, а, в различных пропорциях, с порохом. Обычный покуитль сгорает медленно, по мере того, как курильщик затягивается, и гаснет, если его отложить. Я рассудил, что если добавить в смесь определённое количество пороха, то это обеспечит медленное, но в то же время самостоятельное горение.

И я оказался прав. Опробуя эти крохотные бумажные трубочки различной длины и толщины, наполненные смесью пикфетль с порохом в различных сочетаниях, я нашёл-таки нужную комбинацию. Вставленный в отверстие глиняного шарика, такой покуитль горел более или менее продолжительное (в зависимости от его длины) время, а когда огонёк достигал отверстия, шарик с шумом взрывался. Мне так и не удалось точно рассчитать время — например, добиться того, чтобы несколько шариков взрывались одновременно, — но, во всяком случае, у меня появилась возможность отрегулировать длину запала так, чтобы взрыв произошёл лишь после того, как я отойду на значительное расстояние. Кроме того, теперь я уже был уверен: ни случайный ветерок, ни шаги прохожего не помешают горению, что запросто могло случиться с обычной пороховой дорожкой.

И вот я решил провести испытание столь рискованное, дерзкое и даже безумное, что не стал заранее предупреждать Ситлали. Изготовив ещё один шар размером с кулак и вставив в его запальное отверстие длинную покуитль, я на следующий день положил этот снаряд в поясной кошель и направился в район Траза, к зданию, в котором, как мне было известно, находились казармы — место проживания испанских солдат низкого ранга. У входа, как всегда, нёс караул вооружённый, облачённый в доспехи часовой. Придав себе по возможности, вид глуповатый и безобидный, я неторопливо прошёл мимо него к углу здания, где остановился и опустился на колени, как будто для того, чтобы вынуть камешек из сандалии. На самом же деле я быстро поджёг торчавший кончик покуитль и засунул твёрдый шар между угловым камнем дома и камнями мостовой.

Покосившись на часового и убедившись, что он, как и все прочие, не обращает на меня ни малейшего внимания, я встал и неспешно двинулся дальше. Мне удалось отойти по меньшей мере на сто шагов, когда громыхнул взрыв. Даже на таком расстоянии до меня донёсся свист разлетавшихся осколков, а один легонько ударил меня в спину. Я оглянулся, чтобы полюбоваться учинённым мной переполохом.

Само здание, если не считать чёрного дымящегося пятна на стене, видимого ущерба не понесло, но рядом с ним лежали навзничь, истекая кровью, два человека — мужчина в испанском платье и тамемиме, близ которого валялась его ноша. Из казармы в суматохе выбежал не только часовой, но и выскочили многочисленные солдаты. Некоторые были полураздеты, но все с оружием. Четверо или пятеро находившихся на улице индейцев, придя в ужас от этого беспрецедентного происшествия, пустились бежать, и солдаты начали стрелять им вдогонку. Я же, напротив, вернулся, словно только что подошёл, и присоединился к зевакам, уже собравшимся вокруг, но явно не имевшим к случившемуся ни малейшего отношения.

Испанец, ещё живой, стонал и извивался на мостовой, и солдат привёл из казармы лекаря, чтобы тот оказал раненому помощь. А вот ни в чём не повинный носильщик был мёртв. Мне было жаль его, но я пребывал в убеждении, что боги отнесутся к нему как к павшему в бою и его посмертная участь будет счастливой. Конечно, это не было настоящим сражением, но тем не менее я нанёс врагу уже второй удар.