В сущности, сейчас из всех шестерых его интересовало только одно лицо – таинственного Лехи, Алексея Шилова, двоюродного брата начальника войск спецохраны и большого преступного авторитета.

– Ну что, Саша, как вам результаты? – спросил, подходя к Турецкому, Моисеев. – Впечатляют, не правда ли?

– Да, – задумчиво ответил Турецкий. – Но сказать по правде, Семен Семенович, они не стали для меня неожиданностью.

– Значит, пресловутый «черный вторник» все-таки вышел не случайно, – задумчиво сказал Моисеев. – Я говорил вам, помните, что курс доллара это не такая простая штука. Кое-кто очень даже нагрел руки на этом деле. Вот вам мой совет: проверьте, какие банки потеряли на этом, а какие выиграли. Всегда, конечно, есть элемент случайности, но эта акция планировалась.

Турецкий вспомнил тот «отстрел банкиров», которым занимался до ранения. Действительно, сразу же после «черного вторника» все закончилось – не было ни заказных убийств, ни взрывов под дверью, ни взлетевших на воздух машин. Значит, Скронц готовил почву для своей гигантской финансовой аферы. И банки должны были сыграть так, как-то было выгодно ему – выставить такой спрос, который бы значительно превосходил предложение на валюту, что по естественным экономическим законам приводит к резкому повышению цены доллара и других твердых валют.

– Видите, люди пошли на это, – тихо сказал Моисеев. – Жизнь она дороже.

– Это же какие у него были прибыли? – пробормотал Турецкий.

– Большие, Саша, – ответил Моисеев и печально покачал головой. – Я думаю, даже больше, чем вы можете себе представить. Он ведь, зная о зигзаге курса заранее, все рассчитал. И продал задорого, а потом снова купил уже задешево. Самая простая финансовая операция.

– Спекуляция это самая простая, – ответил Турецкий.

2

Последние дни Александра Ивановна не находила себе места. Не было и дня, чтобы в МУРе не случалось какого-нибудь чепе, мелкого или крупного. Романова даже удивлялась самой себе – раньше, если бы случилось что-то вроде пропажи пейджера из муровского сейфа или побега Татьяны Бурмеевой, она бы, наверно, подала в отставку, а теперь вот ничего – работает. Однако ясно было одно – в ГУВД или в МУРе есть предатель, и, возможно, не один, а целая организация. И, безусловно, их глава – не уборщица и не постовой милиционер, а кое-кто повыше. Романова вспоминала всех своих сотрудников и всякий раз думала: «Нет, ну разумеется, не он. Мы же во стольких передрягах вместе бывали».

Вот и получалось, что всерьез заподозрить решительно некого, а Татьяна Бурмеева бежала, и сделать этого без помощи кого-то из Главного управления или из МУРа, причем человека, облеченного властью, она не могла. Потом прямо из сейфа пропал этот пейджер, будь он неладен. Кто, спрашивается, мог совершить кражу прямо в здании на Петровке, 38?

И что делать? Устанавливать внутреннюю слежку, провокации, проверки? Романова знала, что так принято делать во всех странах мира, в том числе и в тех, которые славятся

с моей демократией. И тем не менее силовые структуры должны оставаться силовыми. В США, например, нередки случаи, когда полицейских лишают права работать в полиции, – в частности, за должностные нарушения.

Романова села за стол и закурила. Она думала все о том же – что творится в подчиненном ей учреждении. «Я трачу больше времени на поиски нечестных милиционеров, чем на розыск преступников, – в раздражении подумала Шура. – И вот к чему мы пришли – Президент страны находится неизвестно где, скорее всего его похитили преступники, уголовный розыск ничего не может поделать, а страна живет – как будто ничего не случилось.