Другой наступал на меня, замахнувшись копьем. Он держал оружие обеими руками, поэтому я развернул топор и парировал удар рукоятью, другой рукой оттолкнул в сторону его копье и чиркнул по по глотке топором.

Хлынула кровь, черная и отдающая горячим железом, и он стал заваливаться, увлекая меня за собой, я потерял равновесие и пошатнулся. В это время кто-то ударил меня по шлему, в голове полыхнуло белая вспышка, я упал на колени, на грубые доски.

Послышались проклятия и чей-то рев, и чья-то сильная рука оттащила меня назад. Когда я пришел в себя, то увидел Рыжего Ньяля, он стоял надо мной, с его топора капала кровь.

— Такими трюками ты сам себя прикончишь, — упрекнул он меня, и пока я поднимался на ноги, он уже снова бросился в битву.

Мы отбросили перебравшихся за частокол врагов; как только последний из них исчез из виду, две стрелы вонзились в бревна, и мы присели, обливаясь потом и тяжело дыша, слушая, как стрелы со стуком впиваются в дерево частокола, слетаясь, как воронье на падаль. Удивительно, но эти звуки напомнили мне, как дождь барабанил по парусу, который мы натянули над «Сохатым», правда, сейчас я уже не мог точно вспомнить «Сохатого».

— Пять дней, — сказал Рыжий Ньяль и сплюнул, хотя я знал, что во рту у него пересохло.

Я подумал о том же самом — впереди у нас пять долгих дней.

Что было дальше — трудно вспомнить, память выхватывает лишь фрагменты, словно гобелен, разорванный безумцем. Я почти уверен, что это случилось в тот день, когда мы подвязали челюсть Бочонка, к этому нас привело отчаяние, мы были не в себе, готовы выть на луну.

Это была обычная атака, такая же, как и предыдущие, бревна частокола покрылись зазубринами и шрамами от ударов, дерево почернело от впитавшейся старой крови, а доски настила стали липкими и скользкими. Враги перешагивали через своих мертвецов, прислоняли лестницы и карабкались на стену, так обыденно, что казалось, они занимаются этим годами.

А мы стояли втроем — последние оставшиеся в живых из старых побратимов, мы сражались, поскальзываясь в крови, обливались потом, бросая проклятия, Уддольф и Кьялбьорн Рог вели собственные поединки неподалеку, и нас, стоящих за частоколом, оставалось все меньше.

Рыжий Ньяль, тяжело дыша, укрылся щитом, а затем встряхнулся, как выходящая из воды собака.

— Бойтесь расплаты тех, кого вы обидели, — бормотал он, двинувшись вперед. — Так говорила моя бабка...

Копье появилось из ниоткуда, скорее всего, это был случайный выпад противника, который карабкался по лестнице, а мы его не заметили. Наконечник прошел прямо под рукой Рыжего Ньяля и впился ему в подмышку, от неожиданности он взревел и отпрянул. Но копье уже глубоко вошло в плоть, и мы наблюдали, как его владелец полетел с лестницы вниз, сбивая остальных, когда Финн обрушил свой «Годи» на грудь врага. Пронзенный копьем, словно рыба, пробитая острогой, Рыжий Ньяль перевалился вслед за ним через край частокола, и по бревнам заскрипела его кольчуга и кожаный доспех.

Я стоял оглушенный, будто на голову обрушилась крыша, словно земля разошлась под ногами. Я не мог пошевелиться, оцепенев от ужаса, но Финн яростно закричал, сгустки слюны стекали по его бороде, и бросился в группу вражеских воинов, круша и рубя их.

Я двигался медленно и как в тумане, будто находился не в этом мире. Позже я вспомнил, что прикрывал спину Финна и дважды уберег его от ударов сзади, но я вернулся в этот мир, только когда он с воплем обрушил удар на голову последнего оставшегося в живых врага.

— Как называется? — орал он. Удар. Снова удар. — Это место? Как оно называется?

У противника лилась кровь из глаз и ушей, из носа и рта, и он выплюнул какое-то слово, и Финн, удовлетворившись этим, схватив его за подмышки, поднял и перебросил через частокол.