Мы сидели в укрытии, среди черных липких пятен, среди вони и смрада, глядя друг на друга, стрелы со свистом проносились над нами или впивались в бревна. В конце концов Финн вытер рукой окровавленную бороду.

— Нидзи, — медленно произнес он, и мои пустые глаза словно задали немой вопрос. — Так называется это место. Я подумал, что мы должны знать, где умрем.

Той же ночью Кьялбьорн Рог и Оспак по веревке с узлами спустились вниз за частокол, но было темно, и они не осмелились зажечь факел, так что им не удалось найти Рыжего Ньяля в груде тел у подножия стены. Умирающие еще стонали.

Смерть Ньяля послужила знаком, что наше время тоже подходит к концу.

Конец наступил двумя днями позже, когда восемнадцать побратимов лежали в бреду, обливаясь потом, более двадцати погибли, еще трое умерли от болезни. Почти все остальные были ранены.

Но хуже всего было то, что заболел Колль. Белые и красные пятнышки побежали от его подмышек вниз, утром они были уже на бедрах, а затем появились и на бледных впалых щеках. К ночи его лицо выглядело так, словно кто-то бросил на него пригоршню кукурузных зерен, они прилипли к коже, и из каждого такого зерна сочился вонючий гной.

Монах сидел рядом с ним, попутно ухаживая за другими больными, в то время как Бьяльфи, еле держащийся на ногах от усталости, сновал и тут и там, Черноглазая тенью следовала за ним, они метались между стонущими и бредящими побратимами.

Уже ночью среди кровавого смрада мы сидели у огня, перемазанные грязью и кровью, мы слишком устали, чтобы даже умыться. Мои косы были покрыты запекшейся кровью и еще кое-чем похуже, волосы впитали все, что лилось из мертвых, одежда была порвана и покрыта коркой грязи. Остальные выглядели не лучше.

Мы принесли спящего Колля к огню; никто уже не пытался защищаться от красной чумы, ведь от смертельной болезни нет спасения, и если уж норны вплели эту красную нить в наши жизни, так тому и быть. Только Стирбьорн с опаской держался чуть в стороне, думая, что это поможет ему не заболеть.

Мы сидели возле деревянного помоста в центре поселения, за нами горели факелы. Деревня называлась Нидзи, как сказал Финн, но Черноглазая пояснила, что это не так. Несчастный только и успел выдохнуть слово «нидзи», прежде чем Финн пробил его голову с криком, что он должен знать, как называется место, где все мы умрем и откуда Рыжий Ньяль отправился к своей бабке.

«Нидзи» означало «нигде» — это и успел произнести на своем языке тот бедолага, и Финн в бешенстве откинул голову, взревел и рассмеялся, когда Черноглазая объяснила ему, что это значит.

Мазурская девочка зажгла факелы и опустилась на колени на деревянном помосте, обращаясь в молитве к четырехликому божеству. Тени метались по лицам побратимов, все настолько устали, что не могли ни говорить, ни есть, они замерли в каком-то отупении, склонив головы, кто-то наблюдал за струящимся дымом. Котел, подвешенный на железной треноге, парил, воины лежали среди разбросанных шлемов и оружия, прислонившись спинами к щитам. Грязные, черные кольчуги сброшенной змеиной кожей лежали у их ног.

Когда Черноглазая, словно призрак, проскользнула обратно к костру, несколько голов повернулись, равнодушные взгляды скользнули по ней. Стирбьорн, которому всегда было что сказать, скривил губы.

— Молилась о спасении? — спросил он.

— Только бесстрашный молится о спасении, — ответила она, устраиваясь поудобнее на корточках. Стирбьорн неловко пошевелился, потому что все заметили, как он пялится на ее задницу, когда девочка оказывалась поблизости.

— Человек, который говорит, что ничего не боится, на самом деле лжец, — возразил он.

— Расскажи это Финну, — усмехнулся Уддольф. — Всем известно, что ему неведом страх.

— Возможно, он расскажет тебе, в чем секрет, Стирбьорн, — добавил Онунд, словно медведь прорычал.