— А меня удивляет, зачем твой бог просит отказываться от женщин? — добавил Онунд, что вызвало дружный смех.

Даже я немного расслабился, и мне стало хорошо. Показалось даже, что колючий и напряженный Рандр Стерки несколько смягчился.

— Но хуже всего то, — прорычал Финн, — что христиане говорят, что не должны сражаться.

— Но они все же сражаются, — заметил Миркьяртан. — Потому что поляне, с которыми мы деремся, христиане, а еще я слышал, что нет армии сильнее, чем войско Великого города, но ведь там все — последователи Христа.

Лев снисходительно улыбнулся.

— Им не велят убивать, — поправил Мурроу, — так говорят все лицемеры-священники в моей земле. Возможно, в Великом городе говорят иначе. Я слышал, что они проповедуют того же Христа, но по-другому.

— Есть одно правило, — Лев говорил медленно, выбирая слова, словно курица выискивает зернышки, — которое гласит, что убивать нельзя. Мы называем это заповедью.

— Вот значит как, — пробормотал Финн презрительно. — Христианские священники велят воинам не убивать, а их вожди приказывают обратное. Удивительно, что все так устроено.

Лев слащаво улыбнулся.

— На самом деле первоначальное Евангелие призывало нас не убивать жестоко, что немного отличается от того, что вы, северяне насчет этого думаете.

Побратимы закивали и задумчиво нахмурились.

— Так происходит, когда произнесенные слова записывают, — заявил Оспак, покачав головой, и все замолчали, вспомнив слова Рыжего Ньяля.

— Если слова не записывать, то всем бы правила путаница, — ответил Лев, — и даже мусульмане записали простые правила в свою священную книгу.

— Значит, ты тоже мусульманин? — спросил Воронья Кость, сведя брови.

Лев покачал головой, его улыбка не дрогнула; другой христианский священник, окажись он на его месте, громко бы возмущался.

— Удивительно, — сказал Воронья Кость, — но я однажды встретил мусульманина, и он сказал, что его тоже не интересуют женщины. А еще он ел одной рукой, как и ты.

Мальчишка пристально посмотрел на меня, но в это время Финн склонился над котлом, повел носом, взял ковш и попробовал варево. Затем он достал небольшую костяную коробочку, там он хранил византийскую соль, и щедро высыпал в котел белый порошок.

— Соль, — сказал он, усевшись на место. — Воины должны есть как можно больше соли. Она очищает кровь.

Наступила тишина, огонь потрескивал, котел кипел, а побратимы, густо покрытые чужой запекшейся кровью, очищенной солью, даже не задумывались об этом. Затем снова проснулся Колль и слабым шепотом попросил Финна рассказать о своем доме.

Финн в ответ промолчал и лишь взглянул на черный частокол, где мокли и пялились во тьму наши часовые. Наверное, он перенесся в Гестеринг и его голова наполнилась мыслями о Тордис и Хроальде, его сыне.

Но я должен был знать. Он никогда не променяет Обетное Братство на Тордис, а Хроальда признавал, но обращал на него мало внимания. Финн показал свое отношение к этому, когда вытянул длинную руку и указал на носовую фигуру сохатого, вырезанную Онундом, которую закрепили на надвратной башне, и пусть она чуть покосилась, но все еще стояла гордо, как символ того, что Обетное Братство все еще здесь и никуда не торопится.

— Я и так дома, — прорычал он.

Глава 19

Мы слишком поздно попытались уйти — у Чтибора оказалось больше людей и лодок на реке; это стоило нам трех убитых, а ошеломленный Стирбьорн, возвращаясь назад через маленькие речные ворота в стене, сжимал окровавленную руку и болтал без умолку от страха.