Тук-тук, тук-тук — всплеск, шипение.

— О чем твои сны, Ботольв? — спросил Реф, положив в угли еще одну полосу болотного железа, и кивнул Токи, чтобы тот поработал мехами.

Ботольв стукнул своей деревянной ногой по дубовому пню, на котором стояла наковальня.

— С тех пор как я обзавелся этим, о крыльях. Я мечтаю обзавестись крыльями. Большими, черными, как у ворона.

— На что это похоже? — спросил Токи, поглядывая на деревяшку с любопытством. — Это как настоящая нога?

— Похоже, — ответил Ботольв. — Но, если она чешется, ты не сможешь ее почесать.

— А что, она чешется? — спросил Реф, застыв в изумлении. — Как настоящая живая нога?

Ботольв кивнул.

— Может быть, плотник применил какое-то заклинание, чтобы она чесалась? — поинтересовался Токи, и Ботольв усмехнулся.

— Если плотник действительно сделал это, я надеюсь, что он вернется и исправит, или хотя бы сделает так, чтобы я мог ее почесать. Я мечтаю об этом, когда не мечтаю о крыльях.

— А больше ты ни о чем не мечтаешь, о чем-нибудь стоящем? Реф перевернул в углях полоску болотного железа. — О богатстве, славе, женщинах?

— У меня все это есть, — ответил Ботольв. — Зачем мне об этом мечтать?

— А я чаще всего думаю о еде, признался Токи, и взрослые рассмеялись — мальчики редко ели вдоволь, а трэлли и того меньше.

— Спой песню, — сказал Реф, — только тихо, чтобы никого не разбудить. Выбери какую-нибудь хорошую, чтобы она попала в железо, и мои гвозди стали крепче.

Токи начал петь, это была детская песня, тихая песня о море и сгинувших в нем. Эта мелодия заставила меня замереть на пороге хижины, несмотря на то, что я замерз. Я удивился — почему он выбрал именно эту песню из всех других, не приложил ли сам Один к этому руку?

Я слышал эту песню раньше, в другом месте. Мы сошли на берег той ночью, нас окружала тьма, чернее, чем сама ночь, нас переполнял страх и ненависть; невидимые, безмолвные, мы подкрались к усадьбе Клеркона на острове Сварти, ожидая рассвета, чтобы напасть. Его усадьба чем-то напоминала нашу, и я запомнил, что тогда замерз и чувствовал себя отвратительно. Когда мы напали, среди них оказался лишь один мужчина, способный сражаться, его легко зарубили Квасир и Финн.

То, что произошло дальше, должно было быть обычным грабежом, но все закончилось кровавым безумием, потому что мы охотились на Клеркона, похитившего Тордис, сестру Торгунны. В итоге его там не оказалось, там были лишь женщины и дети его воинов, и пока мы рыскали в поисках врага, я неожиданно услышал тихое пение в рассветных сумерках — кто-то пел, чтобы прогнать страх.

Вдруг песня оборвалась. Я наткнулся на воина со спутанными волосами, который одним движением перерезал девочке горло, его клинок почернел от крови и прилипших к нему прядей волос. Он обернулся, с диким оскалом во всю бороду, и я узнал его наконец, это был Рыжий Ньяль, хромоногий Рыжий Ньяль, который сейчас играет с Хельгой, дочкой Ботольва, и вырезает для нее деревянных кукол.

За ним — испуганные лица трех малышей, тесно прижавшихся друг к другу, они и пели песню. Капли крови, брызнув на раскаленные камни очага, дымились и шипели. Там же находилась их нянька, рабыня, ее рука была сломана в отчаянной попытке защититься от удара топором. Рыжий Ньяль ползал на коленях в кровавой луже, шаря в поисках добычи.

Затем раздались крики, я последовал на них. На земле лежал умирающий бык, на котором прежде пахали землю, он мотал большой головой, кровь пузырилась на морде, он дико вращал огромными от ужаса глазами. На его массивной, судорожно подрагивающей туше, словно на тюфяке, трое мужчин срывали одежду с женщины, начав сверху — обнажив ее белую грудь, живот, и добрались до лобка, она тяжело дышала, упорно сопротивляясь.