Я слышал их ворчание и разговоры о побратимах, нарушивших клятву Одину. Остальные, утверждая, что по-прежнему верны Обетному Братству, покинули нас, обещая вернуться по моему зову, если вдруг произойдет что-то серьезное, ведь все мы связаны старинной клятвой: «Мы клянемся быть братьями друг другу на кости, крови и железе. Гунгниром, копьем Одина, мы клянемся — да падет на нас его проклятие во всех Девяти мирах и за их пределами, если нарушим эту клятву».

Я принимал их клятвы кивком головы, сжимая их руки в своих, таким образом Обетное Братство брало их под защиту, но я не рассчитывал что кто-нибудь из покинувших братство вернется. Те, кто остались, пытались сбросить оковы, удерживающие их от морских набегов. Они пережили зиму в надежде, что теплые дни принесут какую-то новую искру, подует ветер, зовущий в морской поход, холод и зимние шторма наконец-то отступят. Но в то же время казалось, что никакая искра не сможет разжечь огонь внутри них.

Единственные, кто не жаловался и не ворчал — это Ботольв и Коротышка Элдгрим, первый — потому что со своей деревянной ногой мог забыть о морских походах, кроме того, у него была Ингрид и маленькая дочка, которую он любил даже больше Ингрид; у второго рассудок был ясен лишь наполовину, часть своего разума он потерял, получив в бою удар по голове несколько лет назад.

Когда мы вернулись, шальные от славы и богатства, Финн обрюхатил Тордис, у нее родилось дитя, и сейчас она баюкала маленького Хроальда в перекинутой через плечо тряпице. Финн смотрел на мальчика со смесью гордости и страдания, гордость — это то, что чувствовал каждый отец, а страдал он потому, что выковал себе еще одно звено удушающей его цепи, ведь Тордис ждала от него предложения о браке.

С другой стороны, когда я смотрел на Торгунну, по ее глазам было видно, что беременность проходит хорошо, не нужно ни слов, ни меда поэзии, чтобы описать, что я почувствовал, узнав эту новость. Это двойная радость, потому что до этого она потеряла ребенка, теперь она будет матерью вновь, и я готов был отдать за это все серебро, которым наградил нас Один.

Мрачная атмосфера уныния висела над Гестерингом, но неожиданное появление Вороньей Кости на прекрасном корабле заставило побратимов поднять головы, они жадно принюхивались к его сиянию и славе, словно псы, обнюхивающие задницу суки.

Воронья Кость. Олаф Трюггвасон, претендент на Норвежский престол, мальчик лет двенадцати, чья громкая слава шла впереди, словно горящий факел, был тесно связан с нами, поэтому наши мечи и топоры оставались в покое. Никому не пришло в голову, что Воронья Кость собрался напасть и ограбить своего друга — ярла Орма из Гестеринга.

Он сидел в моем доме, натирая сапоги овечьим жиром — вот цена бравады — прыжка с носа великолепного корабля в соленую гниль, приносимую прибоем.

Я не видел его три года и был поражен. Тогда я оставил девятилетнего мальчика, а сейчас вижу двенадцатилетнего мужчину. Остролицый блондин, как и прежде, тепло смотрел на меня разноцветными глазами — один карий как орех, другой серо-голубой как морской лед, его волосы отросли и уже были достаточной длины, чтобы развеваться по ветру, он заплетал их в две косы с тяжелыми серебряными кольцами на концах. Я догадывался, чего он больше всего хочет — чтобы на подбородке побыстрее появилась поросль.

Олаф был одет в красное и голубое, на каждом запястье — массивные серебряные браслеты, и еще кое-что — на шее красовалась гривна ярла с драконьими головами на концах. На поясе — меч, искусно выкованный для его роста, ножны украшены змеиной кожей и бронзовым набалдашником. За эти три года он прошел длинный путь, с тех пор как я освободил его от рабского ошейника, — он сидел на цепи, прикованный к нужнику в логове нашего врага — Клеркона.

Я сказал ему это, и он улыбнулся широкой улыбкой, затем непринужденно ответил, что, хотя и считает себя конунгом, но еще не поднялся так высоко как я, — ярл легендарного Обетного Братства.