– Что ты имеешь в виду?

– О, вы понимаете.

– Я-то понимаю, но мне хочется услышать, что ты об этом думаешь.

Он хочет услышать, что думает Стив! Ободренный Стив заговорил более свободно и естественно.

– Ну, например, в свой последний приезд домой я ходил на похороны дедушки. Само присутствие на похоронах, наблюдение за людьми помогло мне кое-что для себя уяснить. Сделать определенные выводы. Можно было подумать, что это не похороны, а демонстрация автомобилей. Вдоль дороги выстроился длиннющий ряд «мерседесов», «кадиллаков» и так далее. Понаехало полно ярых республиканцев, мыслящих категориями типа: «Разбомбите-ка этот Вьетнам к чертовой матери». Меня такая тоска взяла, пока я там слушал их разговоры. Приехали выразить соболезнования, а сами, не закрывая ртов, разглагольствовали о своих домах и акциях. Пригород! Делай деньги, трать деньги – вот к чему сводится вся их жизнь. Я с такой радостью вернулся в колледж! – Стив улыбнулся, заметив, что его слова восприняты с пониманием.

– Я знаю, что ты имеешь в виду. Я и сам вырос в подобном окружении. Мой отец собственными силами сколотил миллионы и никому не позволял об этом забыть.

– Ну, мой дед не был миллионером, хотя на своем уровне он вполне преуспел.

А в чем, собственно, преуспел? Его интересовали-то всего две вещи – делать деньги и соблюдать свои устаревшие религиозные обряды. Других мыслей у него в голове, наверное, и не было. Мама, должно быть, это понимала. С ее умом не могла не понимать. Однако… ее слезы. Не для вида, какими часто бывают слезы на похоронах, а настоящие – горькие безутешные слезы. Видимо, она очень его любила. «Почитай отца твоего и матерь твою, как повелел тебе Господь Бог твой, чтобы продлились дни твои». Стив улыбнулся про себя. Он столько зубрил перед бар-мицвой, что вся эта тарабарщина останется, видно, у него в голове до конца жизни. Профессор Пауэрс отрывисто спросил:

– Ты еврей, да?

– Да, – признал Стив. Он не любил ярлыков. Ярлыки будут не нужны в том новом мире с новым образом жизни, который неизбежно придет на смену старому.

– Я мог и ошибиться, но люди с фамилией Штерн чаще всего евреи. Я был в Израиле, – добавил Пауэрс.

– Мне кажется, вы везде побывали.

– Какое там – везде.

– Я читал, что вы были в южных штатах. Когда проводилась кампания за свободу голосования.

– А, это было давно. Ты тогда, наверное, учился в начальной школе. Да, нас тогда много собралось, все из северных штатов. Я жил в негритянской семье, и это привело в ярость все белое население города. Они прокололи мне шины и подложили в мотор гравий. Однажды, когда я выехал из города, меня стала преследовать целая вереница машин; я ехал со скоростью девяносто миль, и они едва не столкнули меня с дороги. Ну и, вдобавок, в меня стреляли. Да, страшное было дело. Кровопролитное. Я бы сказал, это был Вьетнам в миниатюре.

При этих словах живое воображение Стива нарисовало ему яркую картину: среди бескрайних равнин юга по плавящемуся от жары шоссе несется машина. Ее то и дело бросает из стороны в сторону. Машину преследуют вооруженные люди. Выстрелом водителю разносит голову, и наружу вываливаются серые влажные мозги. В кино подобные сцены всегда приводили его в ужас, и он закрывал глаза. Он вздрогнул.

– Насилие! В Миссисипи или во Вьетнаме оно одинаково отвратительно.

– Да, но иногда оно необходимо, – возразил Пауэрс.

– Наверное, я реагирую так обостренно потому, что очень много слышал о концентрационных лагерях. Мой отец родом из Вены.

– Понимаю. Но не забывай, для того, чтобы освободить узников этих лагерей, тоже потребовалось насилие.