— Кретины! — выругался архитектор.

Затем школьная подруга поднялась.

— Пирет пора спать, — решительно сказала она и направилась к двери.

— Ну почему вы так рано, посидели бы еще, — сказала Ирма.

— Для ребенка самое главное — режим, тебе этого, конечно, не понять, — заявила школьная подруга; в соседней комнате зазвонил телефон, и я со вздохом облегчения поспешил туда.

— Эльмар дома? — спросил хриплый мужской голос. Я ответил, что Эльмар здесь не проживает, мужчина извинился, но я продолжал держать трубку в руках. Я слушал монотонные гудки и благодарил бога за то, что мог не участвовать в церемонии прощания, где мне пришлось бы говорить, как, дескать, было бы приятно, если б они вскоре снова навестили нас. Я слышал, как они распрощались; на улице стояла жуткая темень, в кругах света, отбрасываемого фонарями, моросил дождик, внезапно я вспомнил, как, выглянув до прихода гостей в окно, я увидел въехавшее во двор такси, из него вышли наши гости, и архитектор, смеясь, показал на меня, а я был почти голый … Я с ужасом подумал, что именно это архитектор и имел в виду, говоря о патологии, и со стыда готов был сквозь землю провалиться, конечно, он начнет теперь рассказывать знакомым, что муж Ирмы нездоровый тип, и что ему жаль бедную женщину, но, что поделаешь, человек должен как-то компенсировать свое половое бессилие … Я открыл дверь и замер: перед телевизором сидел архитектор, голубоватый свет экрана падал на его лоб с залысинами. Рядом с ним сидела Ирма, и архитектор разливал по рюмкам коньяк. Я прислонился спиной к дверному косяку, они не заметили, как я вошел.

— Не понимаю, зачем показывают эти старые скучные фильмы, — сказал архитектор.

— А мне такие фильмы нравятся, — произнесла Ирма. — Для меня это развлечение, я смотрю на экран и думаю при этом о чем-то своем. Иногда мечтаю, приятно помечтать в полутемной комнате. И коньяк пить приятно.

Я сел и налил себе полный стакан вина.

— И знаете, — продолжала Ирма, — я люблю собирать ягоды и грибы, вокруг тихий лес, только птицы поют и ничто не мешает мне размышлять там. А вы любите лес?

Я подумал, что мог бы сейчас вмешаться в разговор и разъяснить архитектору, что на самом деле я не такой, каким он меня себе представляет, но что бы я ни говорил, какие бы доводы ни приводил, он все равно истолкует мои слова превратно, этим я бы только подтвердил его домыслы. Я не знал, что делать.

— У меня было очень тяжелое детство, — начал рассказывать архитектор, — мои родители не интересовались архитектурой, отец пил, у матери, по-видимому, был любовник, мы с братом росли сами по себе, в доме шли бесконечные ссоры…

Я заметил, что архитектор почти уже опустошил свою бутылку коньяка, в первый момент я обрадовался, затем меня охватил страх — что если с пьяной головы ему снова вспомнится эта история с окном и тогда едва ли что-то сможет остановить его и он сразу выложит все Ирме. Но чем больше он жаловался моей жене на свою горькую судьбу, тем мучительнее мне было это слушать, и я решил положить конец этой семейной идиллии у телевизора: я пододвинул ногу к стене — там находился шнур от телевизора. Скинул с ноги тапок, захватил пальцами шнур и потянул. Свет из уголков экрана устремился на середину, съежился и превратился в точку.

— Телевизор испортился, — провозгласил я довольным тоном.

— Хорошенькая история, у вас это и раньше случалось? — равнодушно спросил архитектор.

— Ну ты и болтаешь по телефону. — Ирма только сейчас заметила меня.