В лице той, что глядит на меня из зеркала, не произошло никаких изменений, даже губы не стали ярче; прошли минуты, пролетели десятки километров, и оно превратилось в портрет. В безжизненный портрет на прозаическом фоне. В картину, написанную Монори, или в гиперреалистическое полотно. Я думаю, что они могли бы выставить меня в экспозиционном зале. Я вымучиваю из себя улыбку, чтобы выглядеть обворожительнее, но прелесть мгновения утрачена, на смену пришло нечто совершенно иное. Иное ощущение, иные мысли. Кто-то нервно дергает ручку двери, словно не веря, что она заперта. Я беру губной карандаш и крашу губы.

Когда с большим трудом мне удается подкрасить глаза и причесаться, и когда одной рукой я уже держусь за ручку двери, а другой отодвигаю задвижку, я еще раз смотрюсь в зеркало и ловлю свой взгляд. Испуганный, ищущий и какой-то рассеянный взгляд, и у меня такое ощущение, будто я вижу этот взгляд впервые и в то же время он чем-то знаком мне. Я хочу открыть дверь, но меня тянет снова посмотреться в зеркало, затем я прислоняюсь к стене и закрываю глаза.

Несколько лет тому назад у меня была хорошая знакомая, можно даже сказать подруга, милая тридцативосьмилетняя старая дева. До комичного добродетельная, до смешного сентиментальная, а в общем очень хороший человек. Мне нравилось болтать с ней, от всего ее существа веяло уравновешенностью и решительностью, и мне всегда казалось, будто она и мне передает частичку своей жизненной силы. Я помню, что приходила к ней обычно по воскресеньям с утра, и как-то раз была ошеломлена, увидев ее сидящей на неубранной постели, рядом — низкий столик с пустой бутылкой из-под ликера, две рюмки, полная окурков пепельница, а на скатерти следы раздавленных помидоров. Она была счастлива, она была влюблена как девчонка и не переставая говорила о каком-то парне, студенте, человеке с прекрасной душой. Любовь эта длилась едва несколько недель. Затем молодой человек исчез. А моя подруга продолжала ждать его, и я стала замечать, что, разговаривая, она смотрела не на меня, а в зеркало. В комнате у нее было большое зеркало, и это ее общение с ним становилось все более неприятным. Я ощущала какой-то гнетущий страх и каждый раз буквально заставляла себя идти к ней. Она была на пятом месяце беременности, когда у нее окончательно сдали нервы и ее увезли в сумасшедший дом.

Мне показалось, будто сейчас из зеркала на меня смотрит та женщина.

Моя рука вместе с ручкой двери резко опускается, затем снова поднимается — кто-то стоит за дверью и хочет войти, я не вправе препятствовать ему и открываю задвижку, миную курящих мужчин и вхожу в вагон, чтобы сесть рядом с поджидающим меня мужем, он хочет освободить мне место у окна, но я великодушно отказываюсь, и тогда муж спрашивает, где я так долго была.

Я могла бы ответить, не твое дело, если б хотела нагрубить ему, отравить первые часы нашего путешествия, разозлить его, сделать нашу поездку невыносимой, отомстить; я могла бы сказать, что курила или красила губы, но меня бесит его вопрос, глупый уже по своей сути, потому что куда еще может выйти женщина, едущая в поезде, если не в туалет или в тамбур покурить.

Я отвечаю, что беседовала с мистером Баначеком, и, наклонясь к мужу, вполголоса, с таинственным видом спрашиваю, неужели он не знает, что мы едем в одном поезде с мистером Баначеком.

Он тупо глядит на меня:

— С каким Баначеком?

— Да с этим поляком.

Ему следовало бы продолжить: это с тем, который носит очки в желтой оправе и имеет обыкновение говорить: можете обвинять меня в чем угодно, но что я путаю эш и ша, это уж проштите?.