Только после этого я сказал:

— Признаться, я в ошеломлении.

— Ну что ты! Все отлично. Нет, на «четыре с плюсом», — поправился он. — Все-таки не Сицилия, а Корсика, как видишь. Вендетта, а не выкуп.

— Дичь. Вендетта руками правосудия?

— Ты тоже за самосуд? Зря. А вот насчет дичи, пожалуй, ты прав, похоже на утку. Но тем лучше.

Это и все, что он успел сказать, вернулся Толя. Мальчик умылся попутно, и щеку ему жена йодом смазала, а рубашку забрала, чтобы заштопать. Такой и появился он перед нами, острые плечи торчали из голубой майки.

«Ну, куда ему в колонию!» — подумал я со страхом.

— Подкрепился? Как самочувствие? — спросил Мазин.

Меня немножко коробил его бодрый тон.

— Нормально.

— Вот и хорошо, садись к столу, бери ручку.

— Зачем?

— Признание напишешь. Магнитофона у нас нет.

— Без бюрократизма нельзя?

— Нельзя, — коротко ответил Мазин.

— Да я не знаю, как писать.

— По ночному образцу. Готов? Я помогу.

Мальчик сел за стол, ссутулился над бумагой. Черные, полуоблезшие плечики вызывали острую жалость.

— Пиши. «В прокуратуру»…

— Какую?

— Не знаешь?

— Нет.

— Тогда пиши просто — «в прокуратуру». Написал?

— Да.

— Теперь текст. Я, Михалев… имя, отчество, год рождения, ученик… какого класса?

— В девятый перешел.

— Пиши — восьмого. Дальше: добровольно и чистосердечно сознаюсь, что такого-то числа, года, месяца… видя, как Черновол бьет мою мать… Напиши, где это было… И главное: бросился на него и столкнул с пристани в воду. С целью утопить — не надо.

Мальчик писал, а мы ждали.

— Плечо подними, не сутулься, — сказал Мазин.

Толя выпрямился.

— Готово? Подпиши и поставь число. Вчерашнее.

Мальчик повернулся резко.

— Как вчерашнее? Это же неправда?

— Разве ты мне соврал?

— Я? Вам?

— Ты. Ведь ты говорил, что по-настоящему тебя не принудили, что еще до похищения, то есть вчера, ты собирался сам все честно рассказать?

— Да… Но…

— Ты сказал неправду?

— Правду. Я ведь не знал, что он утонул, а когда узнал, что она вину взяла на себя… Как же я мог скрываться?

— Вот-вот. Значит, никакого вранья нет. Просто тебе не пришло в голову, что нужно признание зафиксировать на бумаге. О бюрократических формальностях ты не подумал, верно?

— Писать я не думал.

— А мы поправили дело. Вот и все. Подписывай.

Толя положил ручку на стол.

— Я не хочу так. Вы меня жалеете.

— Немножко есть, — согласился Мазин. — Ну и что? Это когда я учился в школе, нам вдалбливали, что жалость унижает человека. С тех пор много воды утекло, некоторые вещи иначе смотрятся. Так что униженным себя не считай. И будь уверен, на обман закона я не пойду. Я только хочу, чтобы были наказаны те, кто действительно виноват.

— Но его-то я столкнул.

— Опять гордишься?

Мальчик вскочил.

— Он заслужил. Он семью нашу разбил. Он, может, быть, даже убил папу! А если не убил, все равно убил, понимаете?

— Понимаю, Толя.

— И я рад, что он умер.