Целую ночь продумала и проплакала Мизя, хотела украсить будущность какой-нибудь надеждой, но напрасно. Отовсюду вставали непреодолимые препятствия, она старалась обмануть себя, но через минуту сама же открывала обман и горько плакала. На рассвете она сказала себе, что видела его в последний раз.

Дорого стоит человеку такое решение: голова трещит, сердце разрывается, и как бы душа расстается с телом. При этой мысли бешенство овладевает человеком, кто благополучно переживает такую минуту, тот должен благодарить Бога за спасение. Многие, однако же, сходят с ума, у многих яд этой горькой решимости медленно, но верно отравляет всю жизнь и преждевременно, нравственно и физически убивает. Мизя не могла примириться с мыслью о том, что она уже больше его не увидит, и послала просить к себе Альфреда и Евстафия.

Альфред принял это приглашение с видимым неудовольствием, но отказать не посмел. Они молча пошли на зов.

— Побудем минуту только, — сказал он, входя на крыльцо. — Пора нам в дорогу.

Евстафий ничего не отвечал. Лицо его, носившее всегда выражение тихой покорности, было бледно, глаза блистали, губы побледнели. Альфред видел это, и внутренняя мука терзала его душу.

— Что с тобой? — спросил он, увидав Евстафия, хватающегося за колонну.

— Ничего, так, устал, — отвечал доктор.

Михалина ждала их на пороге своей комнаты, она была неузнаваема, бледна и смущена.

— Я хотела, — сказала она, — но извините, забыла, спросить вас, как должно поступать с выздоравливающим отцом, и поэтому должна была еще раз просить вас прийти ко мне.

Предлог был придуман весьма неловко, потому что Евстафий дал уже подробное наставление об этом, но он ничего не отвечал, так сам был сконфужен, и забыл о том, что сделал. Михалина взглянула на него и задрожала при виде его перемены.

— Что с вами? Пан нездоров? — спросила она заботливо.

— Я? Нет, — отвечал Евстафий, принужденно улыбаясь, — я никогда так хорошо не чувствовал себя.

Вошедший слуга попросил Альфреда к графу. Мизя и Евстафий остались одни. Евстафий так был смущен, что не знал, что говорить, окидывал взорами комнату, хотел улыбнуться, представлял из себя веселого, а чуть не падал от грусти.

— Когда же мы снова увидимся? — спросила Михалина.

— Панна, ты можешь знать, что всегда, до самой смерти, я готов буду являться по твоему зову.

— Как теперь, — прервала Михалина. — Вы спасли жизнь моему отцу, а я не умею выразить вам, какую память оставляете вы по себе в моем сердце, память, которую ничто не изгладит, вечную, по крайней мере, продолжительную, как жизнь моя.

У Евстафия навернулись слезы на глазах.

— О, это мне, — сказал он, — мне надо быть благодарным! Мне надо уважать вас всегда, вы извлекли меня из грязи, дали более чем жизнь, потому что дали чувства и мысли, достойные человека. Нет! Для этого нет выражения.

— Но когда же, скажите мне, когда мы снова увидимся?

— Я не могу быть уверен и в завтрашнем дне, но всюду, где буду, не перестану молиться, думать и уважать вас. Вы и Альфред всегда будете жить в моем бедном сердце, из которого ничто вас не вытеснит, потому что никто другой не захотел бы с такой ангельской добротой сблизиться со мною.