– Я увидел бы золото, – промолвил я вслух. – Оно было бы настоящее или просто морок?

Шепот это позабавило. Ты думаешь как смертный, для вас вещи всегда либо что-то одно, либо другое. Смертный увидел бы золото, дотронулся до него. Он унес бы его с собой, чувствуя, как оно тянет ему руки своим весом, а потом обменял бы у других смертных на то, что ему надобно. Какая разница, настоящее оно или нет, если он его может увидеть, пощупать, украсть… убить за него? Ему нужно золото, и золото я ему даю.

– А что забираешь за то золото, которое дал?

О, самую малость, ибо мало нужд у меня и я стара, слишком стара, чтобы последовать за сестрами на запад. Я вкушаю людские наслаждение и радость. Я кормлюсь тем, что людям не нужно, чего они все равно не ценят. Отведать чуток сердца, лизнуть исстрадавшуюся совесть, куснуть душу… А взамен частица меня покинет пещеру вместе с ними и станет смотреть на мир их глазами, увидит то, что увидят они, – пока жизнь их не подойдет к концу и то, что мое, не вернется ко мне.

– Ты покажешься мне?

В темноте я вижу лучше, чем любой человек, рожденный от мужчины и женщины. Что-то задвигалось в тенях, а затем сами тени сгустились и двинулись, являя формы, бесформенные и смутные, на самой границе, где берега телесных чувств встречаются с водами воображения. Испугавшись, я быстро сказал то, что положено говорить в такие мгновения:

– Явись предо мною в облике, который не причинит мне вреда и не оскорбит мой взор!

Ты этого хочешь?

Где-то далеко звук капели…

– Да, – сказал я.

И он вышел из мглы и уставился на меня пустыми глазницами, улыбаясь выглаженной ветром обнаженной улыбкой. Он был весь сплошная кость – кроме волос, а волосы были червонного золота и впутанные в колючую ветку боярышника.

– Этот облик оскорбляет мой взор!

Я извлекла его из твоей головы, сказал шепот, парящий вокруг скелета. Нижняя его челюсть не шелохнулась. Я выбрала то, что ты любишь. Это твоя дочь, Флора, такая, какой ты видел ее в последний раз.

Я закрыл глаза, но образ остался.

Тот разбойник ждет тебя близ устья пещеры. Он ждет, когда ты выйдешь, безоружный и нагруженный золотом. Он убьет тебя и заберет золото из твоих мертвых рук.

– Но я выйду отсюда без золота, так ведь?

Я подумал о Колуме Макиннесе с его волчьей сединой и стальными глазами, с молнией клинка. Он был гораздо больше меня, но все люди гораздо больше меня. Возможно, я окажусь сильнее его и, уж конечно, быстрее, но ведь и он быстр. И силен.

Он убил мою дочь, сказал я себе и спохватился, моя ли то мысль, или она украдкой заползла мне в голову из тьмы.

– А другой выход из пещеры есть? – спросил я вслух.

Ты выйдешь так же, как вошел, – через врата моего дома.

Я стоял неподвижно, а разум мой бился, как зверюшка в капкане, перескакивая с мысли на мысль и не видя ни выгоды, ни выхода, ни утешения.

– Я безоружен, – сказал я. – Он сказал, сюда нельзя входить с оружием. Таков обычай.

Таков обычай – не входить в мой дом вооруженным. Но так было не всегда. Иди за мной, молвил скелет моей дочери.

И я пошел за ней, ибо мог ее видеть даже в кромешной тьме, где не было видно больше ничего.

Прямо у тебя под рукой, сказали из мрака.

Я встал на колени и нащупал его. Рукоятка на ощупь была костяная – возможно, рог. Осторожно, вслепую ощупав лезвие, я понял, что нашел скорее не нож, а длинное шило, тонкое, острое на конце – лучше, чем ничего.

– Есть и цена, ведь так?

Всегда есть цена.

– Тогда я ее заплачу. Но попрошу еще об одном. Ты говоришь, что теперь видишь мир его глазами…

Глазницы черепа были слепы, но он кивнул.